Юрий Владимирович Шевелев
Я сижу за столом и пишу все это на улице Клеремонт в Нью-Йорке. Это на той же улице и по соседству с тем домом, где жил Юрий Владимирович Шевелев. Когда, во время первой нашей встречи, он подарил мне свою «Третью стражу», сделав надпись «Тамаре Ивановне Гундоровой на добрую память о Нью-Йорк и ньюйоркчан от автора. ЮШ ». Итак, в моей памяти Шевелев всегда ньоюйоркчанином. Думаю, именно здесь, в Нью-Йорке, ему нравилось жить, особенно потому, что возможностей для культурной жизни здесь всегда достаточно. Я разделяю любовь Юрия Владимировича в Нью-Йорк – увлечена этим городом. Именно здесь мне хотелось начать свои воспоминания о Шевелева.
Это было летом 1996 года, когда я впервые, через две недели после защиты своей докторской диссертации, приехала на долгое время в Нью-Йорк. Я позвонила Юрию Владимировичу, назвала себя и попросила о встрече. Быть здесь и не увидеть метра было бы для меня большой потерей. Юрий Владимирович сказал, что сейчас он над чем работает, а потому назначил свидание на позже. Надпись на «Третий страже» имеет дату 16.7.96, поэтому наше первое свидание было именно в этот день. Я предполагаю, что именно тогда Шевелев писал свою статью «Го-гай-го», посвященную «бу-ба-Бисти». Тогда, в июне 1996 года, я тоже докладывала на конференции в Урбане где Шампейн о постмодернистский карнавализм и Бу-Ба-Бу, так это совпадение меня позже очень радовал.
Рассказывая о своей первой встрече с Юрием Владимировичем, не могу обойти детали. Помню, что я довольно сильно простудилась, работая в Бахметьевскому архиве Колумбийского университета над наследием В. Винниченко. В архиве было очень холодно, на улице было очень жарко. Я брала с собой свитер и выглядела, идя в университет, как медведь со шкурой посреди пустыни. Однако мне было так холодно в книгохранилище, что я заболела. Но встреча не должна быть отложенной! Итак, 16 июля я приблизилась к двери Юрия Владимировича. Перед дверью лежал коврик, который я очень запомнила и не раз потом видела. Он меня растрогал – на коврике сбоку была прикреплена цветок, кажется, белая ромашка. Выглядела одиноко, но игриво. На том углу ему клали почту.
Дверь открылась – и я увидела Юрия Владимировича. Он был высокий, худой, покосившийся, в очках, за которыми смотрели всезнающие глаза, которые оценивали меня. Почему-то запомнились длинные руки и длинные, какие серафической-неземные, голубоватые ногти. Руки он однажды так особенно составлял, когда сидел, не заметить их было невозможно. Жест этот меня очень впечатлял. В тех руках, казалось, была спрятана вся энергия его жизни. В последний раз я видела эти руки и так же обратила на них внимание, когда навещала его вечером в больнице 11 марта 2002. Tой вечер оказался последним в его жизни. От Юрия Владимировича, который тогда был без очков и очень слабый, так что не мог даже говорить, остались только знакомые мне длинные и тонкие руки.
А тогда, в июле 1996 года, мы начали говорить. О разном – литературе, жизни в Нью-Йорке, о МУР, даже о воробьев, которых в Нью-Йорке становится все меньше, как сокрушался Юрий Владимирович. Я опасалась его и пыталась говорить умные вещи. И вот в какой-то момент я почувствовала, что меня душит кашель, и как я не пыталась удержать его, не смогла и сильно розкашлялася. У меня начинался бронхит, в квартире было очень тепло (в квартире Юрия Володировича всегда было чрезмерно тепло), вокруг было много книг, а у меня в книжный пыли была аллергия, усиленная теперь бронхитом. Я розкашлялася, я просто не могла остановиться, текли слезы, мне было стыдно, но я ничего не могла поделать. Юрий Владимирович встал, где пошел, принес мне чашку с водой. Кашель понемногу утих.
Итак, наше знакомство для меня соединилось с чашкой воды, поданной Юрием Владимировичем. Сейчас передо мной в Киеве, где я продолжаю писать свои воспоминания, также стоит чашка Шевелева. Она, а еще одна из сов, изображения которых Юрий Владимирович коллекционировал, досталась мне после его смерти случайно. Некоторые вещи из его квартиры раздавались, а поскольку я оказалась именно в то время в Нью-Йорке, Мирослава Знаенко, который знал о моей любви к Шевелева, отдала мне его эти вещи. Сказала даже, что кажется, из этой чашки раз у себя дома пил Юрий Владимирович. Ведь с января по апрель он был то в больнице, то в специальном опекунском дома, и к себе домой больше не вернулся.
Странные пути Господни, – однако в то же 2002 год я оказывалась где близко к Юрию Владимировичу несколько раз, и каждый раз это были роковые случаи. Тогда, в январе, когда Шевелев попал в больницу, я тоже приехала в Нью-Йорк, и у нас была даже запланирована встреча. В субботу у меня был доклад в НОШ об Ольге Кобылянской, потому писала о ней книгу. Придя на квартиру, где я остановилась, узнала, что Юрия Владимировича отвезли в больницу. Соседи забили тревогу, поскольку увидели не забранной из коврика его почту.
Я пишу все это и понимаю, что кого-то могут раздражать эти мелочи в разговоре о великом человеке. Меня это так же беспокоит. Но так случилось, что я увидела и имела счастье открыть себе Юрия Владимировича не только как выдающегося ученого, но и как обычного человека. Я так много встречалась с ним, когда в течение 1998 года находилась на стипендии Фулбрайта в Колумбийском университете и жила с ним на одной улице, всего за два дома от него, на той же стороне улицы Кларемонт, а затем на соседний 115 улиц, познавший НЕ только «большого», но и «обыденного» Шевелева. Мне, кстати, несколько человек говорили, что с годами Шевелев очень изменился. Он стал подпускать к себе людей. Перед тем он держался очень обособленно, остро, и нелегко открывался к общению. Тогда, когда я жила в Нью-Йорке, он был добр ко мне.
Стыдно признаться, но мне особенно запомнились детали, движения, руки, фразы, сказанные Юрием Владимировым, его шутки, которые часто повторялись, рестораны, где мы вместе обедали или ужинали, но мало что запомнилось из рассказов Юрия Владимировича. Очевидно, что все надо было записывать, но я этого не делала. Было просто интересно общаться, слушать его, тем более что какие-то истории, скажем, – о Харькове он повторял, – и то каждый раз одними и теми же словами – их позже я прочитала в его книге воспоминаний «Я – меня-мне … (и кругом) ». Приятно было быть возле него, ловить на Бродвее для него такси (таксу, каждый раз повторял он свою шутку), держать его под руку, чтобы не снесло очень сильными ветрами на углу 116 улицах и улицы Кларемонт. Там, особенно зимой, ветры были просто бешеные, и Юрий Владимирович шутил, чтобы я держала его под руку, чтобы не унесло. Он всегда просил держать его под руку на том месте, особенно зимой. Кстати, когда планировался какой-то выход в город и я приходила к нему, его теплый плащ (шкура, как всегда говорил он) лежал на кресле в коридоре.
Запомнились мне частности походы с ним в ресторан. Еще с первой нашей встречи Юрий Владимирович почему-то всегда считал своим долгом накормить меня. Первый раз мы ходили с ним «к китайцам», как он говорил. Правда, в то время «у китайцев» делали ремонт, и мы попали "в японцев». Затем он пригласил меня к своему любимому французского ресторана «Chez Josephine» на улице 42. Ресторан этот, как он говорил, показал ему Даниил Гусар-Струк. А находился он неподалеку от театральной участке, поэтому до или после театра было очень удобно приходить к нему. В этом любимом ресторане, где Юрий Владимирович заранее заказывал места, мы были несколько раз. Однажды вместе с госпожой Оксаной Соловей, близкой приятельницей Юрия Владимировича. Несколько раз мы ездили туда вдвоем, и официанты взирали на нас немного удивленно, порой с подчеркнутым уважением, порой игнорируя нас. Юрий Владимирович пытался говорить, заказывая, по-французски, и меня очень радовало «pour madam», когда он заказывал то для меня. Он признавался, что это единственное место, где он мог иметь свои любимые «телячьы мозги». Он и Оксана там учили меня есть лягушек, однако они мне показались не такими вкусными, как обычные цыплята.
Еще одним гастрономическим местом, куда возил меня Юрий Владимирович, было греческое кафе, где он любил заказывать banana cream pie. Перед тем он мечтательно рассказывал мне об этом кремово-банановое чудо. Вообще, мне кажется, что Юрий Владимирович был мытарем. По крайней мере, я видела, что сладкое он любил. Поэтому на его 90-летия я заказала и привезла ему из того греческого ресторана целый торт banana cream pie.
Шевелев особенно любил рассказывать о своем харьковское жизни, о сестре Вере, о том, как «Гайдамак» в стилизованном казацкой одежде на углу Сумской сбивал название «улица Карла Либкнехта», о том, как он ходил в театр. Истории эти, особенно о сестре, он рассказывал несколько раз, одними и теми же словами. В своем дневнике он сам прекрасно определил эту особенность своей памяти – она доносила прошлое в клочках, как «единичные слайды». Меня особенно интересовал Мурiвский период в жизни Юрия Владимировича, и я расспрашивала о Вiктoрa Петрова (Домонтовича), Игорa Костецкого, Юрия Косача. Обо всех них он говорил с симпатией, в предательстве и кагэбистской прошлое Петрова, кажется, не очень верил. Жалел, что Косач никогда не беспокоился серьезно своими произведениями, они терялись, а он на это не обращал внимания. О современных украинских писателей в Украине Юрий Владимирович говорил мало. У него были скорее родовые имена – скажем, «Юрий Мушкетик» был не только персоной, но и сборным олицетворением Союза писателей Украины.
В декабре 1998 года в Колумбийском университете состоялась научная конференция, посвященная 90-летию Юрия Владимировича. Он присутствовал на ней, сидел в первом ряду и слушал все, что говорили мы о нем. Затем, в конечном своем слове, поблагодарил. Вместе с тем он не удержался, чтобы не признаться в том, что основными своими трудами считает языковедческие. Итак, ожидал признания именно с этой точки зрения. Зато основные выступления на конференции были посвящены его литературоведческим трудам и литературной критике. На следующий день, когда Мирослава Знаенко, главная организатор конференции, позвонила ему, чтобы взять один из поздравительных писем и скопировать его, Юрий Владимирович сказал, что уже сжег его. Не знаю, почему именно он это сделал, но у меня было такое впечатление, что он не хотел оставлять по себе какой лишней информации и сознательно (или интуитивно – не знаю) боролся с ее избыточностью. Помню, что он отказался получать различные рекламные издания, которыми так засоряется жизни в Америке, а теперь и у нас. Он хранил некий собственный информационное пространство и боролся с тем хаосом, силой врывался в это пространство.
Он очень радовался письмами, которых получал много, имел даже определенные ритуалы, связанные с отправкой писем. Иногда он просил меня бросить его письма в почтовый ящик, но всегда говорил, что я должна бросить в ту, что слева от его дома, а не в ту, что справа. Эти ящики принадлежали к разным отделений, и Юрий Владимирович открыл, что быстрее доходят письма с левой ящика.
Возможно, его предохранения собственного информативного пространства было каким счеты с будущим. Дело в том, что Юрий Владимирович однажды сказал: «Мне безразлично будущее. Меня там уже не будет ». Мне эти слова прозвучали странно и непостижимо, ибо будущее для меня связывалось с жизнью моего сына, и поэтому моя жизнь казалась вечной. Эти слова запомнились, потому что в них я почувствовала какое-то особое отношение к смерти. Я называю для себя это «счеты с будущим», принятием жизни как собственной законченности.
На конференции с его 90-летия я докладывала о театрализованную и, по моему мнению, близкую к постмодернистской, литературную критику Шевелева. Я говорила о том, что он выстраивал свои статьи как театр, вносил в литературный процесс коллизии, оппозиции, предлагал драматические решения »связки. Говорила я и о «четвертого» бубабисты – Шереха-Шевелева, что было для меня особенно очевидным из статьи самого Юрия Владимировича о Бу-ба-бу. Кажется, доклад мой ему понравилась, потому что он сказал ей, чтобы перечитать дома. А позже сказал мне: «Должна быть и вторая часть. Ибо по истории литературы я не постмодернистом ». Эту вторую статью я все еще не написала, задолжав ее Шевелеву.
1999 года он надписал мне свою трихтомник, вышедший в Киеве. Правда, самого трехтомника он мне не дарил, а дал только листочек с дарственной надписью. Сам трехтомник я должна была забрать в Киеве у господина Романа Корогодского. Он подписал так: «Тамара Гундорова почерез океан, почерез два континента, а все-таки раз мы вместе, значит вместе, все мы сходимся в одно – от Ю. Шевелева» …
На память от Юрия Владимировича остался мне еще один подарок. С ним тоже связана необычная, почти фантастическая история. Уже в Киеве, где значительно позже, я получила однажды письмо от Юрия Луцкого, с которым я тоже имела счастье встречаться и переписываться. В конверте, однако, был только один лист бумаги неожиданного для меня содержания. Это был рекомендательное письмо, подписанное Юрием Владимировичем Шевелевым и написан по-английски. В нем говорилось, что он, Юрий Шевелев, рекомендует меня для преподавания украинской литературы в любом университете Северной Америки. Я была удивлена, рада и просто напугана. Никогда ничего подобного я не просила у него. Позже Юрий Луцкий рассказал мне историю этого письма. Оказывается, что телефонично они однажды говорили обо мне, и в Луцкого возникла идея, что Юрий Владимирович должен написать такого рекомендательное письмо. Точнее, было даже так. Сам Луцкий написал образец такого письма и отослал его Шевелеву. Шевелев написал по этому образцу письмо, подписал и переслал Луцком, а уже тот отправил его мне в Киев. Такая сложная, неправдоподобная история, которая развернулась между Торонто и Нью Йорком, связанная с этим рекомендательным письмом, к которому были причастны оба глубоко уважаемые мной учителя – Юрий Шевелев и Юрий Луцкий.
Я видела Шевелева и в предпоследний день его жизни. В те апрельские дни 2002 года в Гарриманивскому институте Колумбийского университета проходила ежегодная конференция Ассоциации по изучению национальностей. На конференции был круглый стол, посвященный вопросам канона и канонотворення в Украине. Председательствовал Григорий Грабович, выступали Марко Павлишин, Тарас Кознарский, Мария Ревакович и я. После выступления уже под вечер мы втроем – Мирослава Знаенко, Марко Павлишин и я – пошли навестить Юрия Владимировича в больницу святого Луки на Амстердам-авеню.
В тот день Юрию Владимировичу ухудшилось. Когда мы вошли в палату, он лежал еще больше похудел, без очков и тому, как каждый близорукий, выглядел еще более незащищенным, чем обычно. Возле него находилась Оксана Радыш. Юрий Владимирович почти не говорил. То клокотало у него в груди. Честно скажу, что я едва узнала его, и чтобы как-то снять неловкость, я пошутила: «Вы, Юрий Володировичу, похожие на Франко». Я не сказала, что на одно из последних прижизненных фото больного Франко. Шевелев поморщился – он не особенно любил Франко. Мирослава перевела на шутку и сказала это вслух: «Юрий Владимирович не любит Франко».
Напряжение немного поднялось, мы начали рассказывать Шевелеву о конференции, немного шутить. Я рассказывала ему, что наконец нашла название для своей книги о Кобылянской, о которой я не раз ему рассказывала. Кстати, Шевелев не любил и Кобылянской, и все меня спрашивал, что такое я в ней нашла. Он даже оставил у себя дома томик Кобылянской, когда переправлял свою библиотеку в Японию и говорил мне, что специально пытался перечитывать ее, чтобы понять, чем она привлекла меня. Действительно, Кобылянская с ее несформированным, неоромантической-сентиментальным женским письмом ему не могла импонировать. Я однако пыталась убедить Шевелева, как писательница она интересна воспроизведением коллизий и перипетий характера женщины викторианской эпохи.
Так, во время нашего посещения я сказала ему, что назвала книгу «Femina melancholica», и Юрий Володирович одобрительно и понимающе посмотрел на меня – я поняла, что название ему понравилась. Дело в том, что он уже почти не мог говорить. Точнее, он-то говорил, но его нельзя было понять. Оксана Радыш наклонялась близко к его груди и пробовала разобрать слова. Это было трудно. Она пыталась распознать фразы, подбирала различные версии, Юрий Владимирович недовольно морщился – все было не то. Я спросила его тревожно: «Юрий Владимирович, Вам трудно говорить?" Из того, что разобрала Оксана, получалось: «Трудно, что меня не понимают». Можно было бы поставить на этом точку. Хотя Юрий Володирович в своих воспоминаниях всячески подчеркивает свой эгоизм (а он был самодостаточным, и его интересовало прежде собственное «я», а не понимание «других»), однако во время той нашей встречи, я почувствовала в этих словах горечь.
Однако есть еще одно воспоминание, собственно, именно это уже последнее воспоминание о Юрия Владимировича. Как известно, Шевелев завещал себя сжечь и пидхорониты к могиле своей матери, единой близкого человека в его жизни. В конце мая в Кембридже имели осуществить этот завет. На кладбище было немного людей – некоторые сотрудники из Гарвардского Украинский институт, Оксана Соловей, Оксана Радыш i Наденька Светличная, сделала много фотографий во время того захоронения, Мирослава Знаенко, Андрей Даниленко, Теодор Костюк с женой, сын Григория Костюка, крестник Шевелева, которого он избрал своим наследником. На могиле матери Шевелева сделали небольшое углубление, священник прочитал молитву, Оксана Соловей взяла урну с прахом Шевелева, в руке у нее оказалась еще также одна из его любимых сов, очевидно, приготовленная заранее, – и тихо, медленно положила все это в углубление. У меня мелькнула мысль: подсадили Юрия Владимировича, как цветок … Это впечатление было окончательным. Оно закрепилось и стало последним, особенно еще и потому, что Андрей Даниленко тут же могилой прочитал слова, которые, видимо, в последний раз читал Юрий Владимирович у себя дома. Дело в том, что на рабочем столе Шевелева в его доме осталась развернутой книга стихов Павла Тычины, как раз на «Похоронах друга», там, где говорилось: «Все меняется, обновляется, рвется, / в ранах кровью исходит, с тоски в грудь бьет / заиливается илом, порохом берется, / земле сырой всего себя передает ».
Так мои воспоминания о Юрия Владимировича начинаются чашкой, из которой он дал мне напиться, а заканчиваются чашей, в которой похоронили его прах. Между ними – чаша самой жизни …