Всегда интересно, как оно – общаться с автором не на расстоянии его книг. Это возможность услышать голос писателя без голоса критики, исследований или собственного опосредованного восприятия. С Юрием Винничук проведено уже множество интервью. Но не зря его называют «человек-чемодан», так и на этот раз в общении нашлось много интересного и, как всегда, то актуальное.

- Юрий, в одном из интервью Вы сказали, что никогда не мечтали стать писателем. Однако им стали …
– Я в детстве, честно говоря, не задумывался, кем я хочу стать. К писанию не имел поначалу никаких наклонностей. Однако мой папа писал юморески в стиле Руданского. И однажды в школе, где в классе, объявили конкурс стихов. Я дома сказал, что есть такой конкурс, и папа мне дал свое стихотворение. Это был мой первый плагиат. На конкурсе я прочитал стихотворение и меня наградили. Пришел домой, рассказываю, как меня хвалили. А папа сказал: «Коня куют, а жаба и себе ногу подставляет». После того я в папу стихов не принимал, сам начал писать в стиле Руданского: как поэт, принимал анекдоты и завиршовував их, однако затем забросил это. А в 9-м классе увлекся Андреем Чайковским – тогда написал повесть о казаках, но опять все бросил. Впрочем, уже была слава, что я пишу стихи. Об этом знали, когда меня принимали в педагогический институт на филологию. Они меня с тем и взяли, что буду молодым поэтом. В иснтитути я снова прибег к плагиат: когда на литературной студии надо было читать собственные стихи, то прочитал поэзию Богдана Нижанковского, львовского поэта 20-30-х годов. Так это все с авантюры началось. Тогда сам начал писать, но все мои стихи на первом курсе были под влиянием кого-что читал, под то писал. На самом деле, это очень хорошая школа. На это можно по-разному реагировать: мол, вот он какой! А художники чем занимаются, когда учатся рисовать? Они рисуют кубики, кувшины, а потом картины. Я также год играл, а потом уже выписался. Но о писательстве не думал. Я же нигде не печатался. Где могли принять мои стихи и напечатать, даже в какой сборник включили, но сам никуда не посылал стихов. Писал для себя и своих друзей. Мы встречались в нашем кругу: Рябчук, Морозов, Яворский, Лышега, Чубай, – и читали друг другу стихи. Я не осознавал себя писателем и не ставил такой цели, что имею чего-то добиться. Мне просто интересно было так жить.

- Было время, когда Вы занимались театральной деятельностью в «Не горюй». Откуда возникла идея создания театра? В чем была специфика?
– Эта идея была моя с самого начала. С «Не горюй» связана некая мистическая история. Дело в том, что после войны мой папа учился во Львове, где вместе с другими студентами создал джаз-бэнд «Не горюй». Играли на танцах, в клубе, а потому, что их преследовали, на каждой клубной встречи сообщали, где будут в следующий раз. Имели огромный успех. Однако после окончания институтов группа распалась. Папа мне об этом рассказывал. А потом я узнаю, что мой дед был в петлюровской сотни, которая называлась «Не горюй». И получилось, что и с дедом это связано. Я до сих пор не знаю, папа взял название от деда, когда с мамой встречался, так ему пришло в голову. Вот такой интересный совпадение. А когда в 1987 году началась перестройка, я организовывал концерты с Виктором Морозовым, Андреем Панчишиним, Тарас Чубай. Однажды нам предложили поучаствовать в концерте под открытым небом на проспекте Шевченко. Там были разные барды, и нам сказали, что будут дежурить наших бардов с другими. Я говорю, как чередовать, у нас программа. А они – какая программа, вы же не группа. Я ответил, что мы группа, тогда вышел и сказал по микрофону: «Выступает группа" Не горюй! "». Так пальнул – и приклеилось. Мы начали выступать и на той волне подъема имели бешеный успех. Люди не могли попасть на концерты. Это было столпотворение. Я написал первую пьесу «Картотека господина Базя», мы ее демонстрировали в театре Заньковецкой две недели подряд по два представления в день. Потом ездили за границу. Но это больше невозможно повторить, поскольку тогда было время другое, оттепель. Так же, как с газетами, – тиражи зашкаливали: «Октябрь», который потом стал «Колоколом» – 150 тысяч, «Поступ» имел 70-100 тысяч тиража. Кроме того, тогда было легко шутить на любую тему. Вот выхожу на сцену и говорю: «Сейчас прочитаю новости с 2000-го года. Зарубежные новости: Москва », – и зал хлопает минут пять. А теперь кто бы по этому смеялся? Потом это все пошло на спад.

- Пьесы, которые Вы написали для театра, не хотите опубликовать?
– Я написал четыре пьесы. Но их нет! Я писал и раздавал. В процессе тексты изменялись, постоянно обновлялись. Состоялась новое событие – сразу меняли текст. Хотя можно было бы, у меня куча бумаг есть … Но не знаю, насколько это сейчас могло быть интересно.

- Вы – разножанровый автор. Как случилось, что после таких романов, как «Девы ночи», «Весенние игры в осенних садах», «Мальва Ланда» обратились к формату литературной сказки?
– Сказки писал еще в юности и до сих пор ими восхищаюсь. В моей большой библиотеке один стеллаж полностью забит сказками на разных языках. Я до сих пор перечитываю. И у меня есть мечта – проработать сказки для детей. Во-первых, у нас полная трагедия: Украинский сказки не проработаны. Я критикую Малковича. Он издает сказки с советских изданий, где «Господь Бог» выброшен, где сняты любые упоминания о том, что люди перекрестились. Это одно. Второе – везде в мире это сделано: и болгарские сказки, и польские, и чешские проработаны и авторизованы. У нас бы выдали «Украинские народные сказки», указав автором Ю. Винничука, это было бы вой. А в целом мире так. Чехи напечатали «Тысячу и одну ночь», указав чешского автора. Он обработал для детей эти сказки, потому что без обработки они не приспособлены для того, чтобы их дать ребенку. А в украинской книге есть множество того, что ребенок не понимает: «затопили дом», «поскай меня, мама». И такого еще багато.Тому их надо прорабатывать. А свои сказки писал, потому – что читаю, то и пишу. Что вижу, то и воспеваю.

Относительно наиболее затертой темы: чем мистификации является лично для Вас?
– Никаких глубокомысленных оснований для мистификаций у меня не было. Это был чистый стеб и ничего кроме стеба. В книге «Груши в тесте» – сплошной стеб. Я в жизни мистификациями занимался, а затем в литературе. Это был просто такой образ жизни. Единственная цель была, когда я печатал свои юношеские стихи под видом переводов с ирландского языка, потому что другого способа напечатать их не имел. Кстати, некоторые из них действительно были переводами. А «Житие гаремные» появилось, чтобы сделать скандал для Продвижения ». Cкандал был большой … Для меня это было очень хорошо: огласка – неплохая реклама. Но я не для этого писал. Просто хотелось роздракониты тогдашнее болото, застой, который начал образовываться. Наступила независимость, и началось сотворение каких мифов об украинской идентичнсть, «Велесова книга» и т.д.

- Через некоторое время Вы таки раскроете все свои мистификации оставит в тайне?
– Это зависит от того, кто скорее умрет: или я, или тот, кого я мистифицировал.

- Вспоминаю Ваши слова, что нашей литературе не хватает украинским Дж. Роллинг с украинским Поттером, или же, что каждая нация создает свои мифы. В своих текстах, даже разрушая тардицийни мифы, или создает новый?
– Если я это делаю, то делаю подсознательно. Я никогда не ставлю перед собой никаких задач. Оно мне пишется, как дышится. Никогда не знаю, чем завершится произведение. Ни повесть, роман или рассказ никогда не были с придуманным завершением. В процессе писания мне же появлялось, что будет дальше. А те, которые обдумал, я так и не написал, потому что стало неинтересно. Чтобы писать, меня самого должно интересовать, как дальше сложится с героем. Порой задумываюсь, что писать дальше. Но это бывает редко, когда происходит перерыв. Это теперь я так пишу роман, надо перебиваться другими делами: редактирую Поступ, пишу для ТСН. Также упорядочиваю двухтомную антологию расстрелянных поэтов. Это огромная работа, в которой сделал много открытий. Количество этих поэтов впечатляющая, до трехсот дошло, а еще столько будет, судьба которых неизвестна. Однако в антологии я даю только тем, чья судьба известна. Это будет мощный счет для России, потому что мы постоянно говорим о Голодоморе. Хотя и этими поэтами также все не ограничивается.

- Обычно тексты авторов исследуют через возложение определенного теретической подхода (порой не одного): например, психоаналитического, женского, постколониального и др. Ваше творчество не является исключением. Как считаете, это действительно может что-то добавить к пониманию Ваших текстов, или наоборот?
– Знаете, ни один повар вам не скажет химического состава петрушки. И я об этом ничего сказать не могу, оно меня никогда не интересовало. Но считаю, что я до сих пор не прочитан. Поскольку для меня, скажем, в «Мальва Ланда» есть множество таких моментов, которых раньше никто не раскусил. Там есть много подводных сюжетных линий, я не специально делал, а так оно мне получалось. Специально я делал толко некоторые стилизации под что-то: например, описание ловли русалки совпадает с описанием ловли тунца в «Островах в океане» Хемингуэя, описание интерьера господина Линдера совпадает с описанием интерьера в одном из романов Бальзака. В романе много есть еще такого. А еще все то, что обо мне писали, довольно поверхностным и комплиментарным.

- А как насчет критических отзывов на произведения? Насколько рецепция Ваших текстов соответствует Вашим же надеждам, как воспримут книгу?
– Бывало, критические отзывы переходили на личности. Например, некоторые представители женщин возмущены «Весенние играми в осенних садах». Екатерина Ботанова написала статью, в которой уже перешла на мою внешность, мол, что я себе там представил о себе, когда описываю такие вещи. Но я не понимаю, как она читала этот роман. Во-первых, мне тогда было 40 лет. Во-вторых, моя внешность не имела никакого значения, потому что девушки увлекались мной как любой звездой эстрады. И я был звезда эстрады и звезда журналистики, автор таких бестселлеров, как «Девы ночи», «Житие гаремной». В «Весенних играх ..» я описал правду – то, что прошло. А почему не возмущаются, когда женщины от мужчины хотят только денег и выходят замуж исключительно за материальную выгоду, – это не порицается. Недавно в Болгарии выдали «Весенние игры в осенних садах». И они там пользуются большим спросом, хорошие отзывы. Вообще, обо мне за границей пресса пишет гораздо лучше, чем здесь. В Чехии сравнивают с Богумил Грабал, многие статьи получилось про «Гы-гы-ы». У нас «Гы-гы-ы» вообще не рассматривается, книга пролетела, как фанера над Парижем. А в Чехии выдали много рецензий. Рассказ «Гы-гы-ы» переведено уже на двенадцать языков: сербский, хорватьска, чешский, польский … Сейчас в России их напечатал «Новый мир».

- Вы много читаете. Даже в одном из интервью сказали, что больше читателем, чем писателем. То у Вас уже вытворился собственный канон текстов и авторов, прежде всего, из числа украинских?
– Я перечитал столько древней украинской литературе! Современную почти не читаю. Из украинских писателей, считаю мощнейшими Игоря Костецкого, В. Домонтовича, Юрия Косача и Наталену Королеву. Недавно упорядочил первый том Наталены Королевы, их должно быть 10, а Косач очень интересен как личность. Несмотря на то, очень люблю перечитать Васильченко или Нечуя-Левицкого. Я бы советовал это всем молодым литераторам: читать эту литературу для языка. Ибо язык надо учить из классических писателей, а также из переводов. Меня просто потрясли переводы, когда я читал восемь томов Мопассана и двенадцать томов Джека Лонднона, – там роскошная язык. Это переводы сделаны в 1920-х годах. Собственно, через те переводы Мопассан и Джек Лондон остались одними из самых любимых писателей. Других авторов по зарубежной литератруы я называл множество раз. Они мне близки. Иногда я их читаю перед тем, как имею то писать, ибо это для меня – как подключиться к аккумулятору.

- Есть тексты, которые Вы начинали читать, но так и не смогли завершить?
– Последние романы Лина Костенко и Оксаны Забужко. Каждый из них я прочитал добросовестно от десяти до двадцати страниц, дальше не осилил. А Джойса «Улисс» читал несколько лет кусками. А потом прочитал С. Беккета, который писал: Джойс хороший писатель, его любимый. Однако он любит вытащить его из шкафа, раскрыть на любой странице, почитать одну страницу и положить на место. Думаю, это также очень хороший подход. Кстати, когда я открываю Джойса на какой странице, то он вызывает у меня желание писать так же.

- Вы сейчас работаете над новым текстом. Это исторический роман?
– Да. О событиях 1930-х годов во Львове, там есть и время войны. Речь идет о четырех семьи: украинский, немецкий, польский, еврейский. Конечно, трагедии, происходившие в то время есть, но я пишу об этом с юмором. Пытаюсь никакой патетики не делать и написать так, чтобы это была проза не слезоточивые и не долбила нервные центры, как это делают некоторые авторы. Я не делаю из своего героя знает которого патриота, а просто человека, который живет, пытается выжить. И если она идет в движение сопротивления, то это потому, что вынуждена уйти. Уже половину романа я написал, и надо сворачиваться понемногу, потому что он-то растягивается. Не дай Бог, перегоню О. Забужко! Кстати, отрывок из романа должен печатать журнал «Шо».

- Недавно немало внимания привлекла событие вокруг присуждения Шевченковской премии В. Шкляру. В одной из своих статей Вы возмущенно высказываетесь по этому поводу. В частности, касаетесь участия в ней А. Красовицкого, который обвинят автора «Черного ворона» в ксенофобии и антисемитизме.
– На месте Красовицкий надо бы молчать, потому что он самый ксенофоб и ненавистник украинского языка. Если взять любую переводную книгу, изданную «Фолио» из современного зарубежного литературы, там сплошные издевательства над украинским языком. Например, перевод Стига Ларссона: его перевел Верховень, которого никто не знает как переводчика. Более того, написано: «Перевод М. Верховня», а не «Перевод со шведского». Понятно, что это перевод с русского. К тому же – ужасный перевод! Тот самый Верховень переводит и из турецкого. Ну, удивление – где шведский, а где турецкая! Они переводят роман «Чаликушу» Решата Гюнтекина, который уже давно перевел Григорием Халимоненко, великолепный знаток турецкой литературы. Но издательство решило не платить за права и сделали этот текст с русского. И у них множество книг, переведенных именно по русскому языку. Это что, ксенофобия? Это и есть ненависть к украинскому языку. Ирэна Карпа уже призвала к бойкоту этого издательства, Андрухович также поддерживает. И я считаю, что надо просто бойкотировать «Фолио», не дркукуватися в нем, а книжные магазины призывать к отказу от их книг. Потому что у нас должно быть гонор! У евреев есть тщеславие. Т. Элиот позволил себе выпады против евреев в стихах, и его просто не переводятся. А у нас Булгаков – ненавистник украинского языка – фигурирует везде, даже и в школьной программе должно изучаться. Я не понимаю, почему. Нам нужно действовать против этих издательств, поскольку таким является не только «Фолио», но и издательства «Ранок», «Луч», «Страна сказок», «Махаон», который я называю «намахон». Издают книги, переведенные с русского языка и с постоянным нарушением украинского литературного языка. То же касается издания украинских сказок.

- Напоследок, литература – это сфера всевозможные и вседозволеного? Или все-таки должны быть определенные ограничения? Если да, то какие они для Вас?
– Думаю, не должно быть никаких ограничений. Другое дело, что кое-что мне противно читать. Например, Жан Жене – это же великий писатель, и я его читал очень много. Но гомосексуальные сцены для меня гадкие, я их просто пробегаю. Я, например, никогда не смог бы это описать. А в остальном все может быть. В искусстве вообще не может быть никаких ограничений.

Беседовала Ирина Колбаса

---

Оставить комментарий

Имя (обязательно)

Почта (не показывается) (обязательно)

Сайт