Вячеслав Левицкий
Когда каштаны, все чаще похожи на умолкли жабуриння, расступаются, шумную киевскую улицу можно смело … переплывать. (Совсем не обязательно гондолой). Конечно, если вы хоть немного решительные за «редкую птицу». А еще – готовы почувствовать пропеченисть оконной гальки, заторовых рифов, даже печально похвастаться следами от мискбудивских клешней. Наконец, официальное фон герба с архангелом Михаилом погожий день действительно напоминает днепровскую гладь. Такое головокружительно-чистую, которой наш город на протяжении десятилетий уже только бредит. А может, и наоборот? .. Когда не боитесь случайно забрызгать волнами манящий призыв А. Вознесенского в «викроковування стихов», попробуем вместе «свободный стиль» современного литературного Киева.
Дальнейшие рассуждения об извечной столицу в новейшей литературе и новейшую литературу в извечной столицы вряд ли окажутся исчерпывающими. Порой им, к тому же, подойдет городянский меланхолия с патефонной пластинки. Или, наоборот, за милым укором Д. Лазуткина, бадьористе «счастье навязчивое будто / / радио шансон / / в утренней маршрутке». Во всяком случае, хочется широчайшее очертить границы киевского городского текста, красноречивого в художественной палитре, однако не окончательно осознанного как феномен.
Обычно такие специфические «путешествия» предусматривают прихотливое табу – трафаретные осанны. Это ни в коем случае не свидетельствует о снисходительную отказ от узнаваемых реалий урбанистического пространства, а скорее располагает к требовательного творческого проникновения в них. Ну разве тут избавишься «золотоверхости», некогда покоряла даже М. Семенко (кстати, житель Липок)? Хотя, наконец, именно воспеваемого Киеву на рубеже ХХ-ХХI вв. точно хватает. Вот только последствия этого не только удручающие.
Возможно, парадоксально, но для поколения 1980-х, часто нацеленного на художественную викличнисть и глумление, поэтические очертания столицы будто и не слишком удаляются от уловленных открытками. Все кроется в неподдельной партитуре исповедальности.
Я шел по Крещатику,
Серый, сутулый,
И вдруг услышал
Неожиданную фразу:
«Воздушный шар
В Гонолулу
Вылет в 9.30
С Евбаз »-
с палкой интригой сверяется лирический герой Ю. Позаяка. В другой раз, наверное, он же замечает, как «светало. Триста НЛО / / Более Крещатику летало ». Таинственность первом попавшемся странника центральными кварталами понадобится только для убедительных болтовни со старокиевским вором, ведь «на Евбазеба шадядя / / Продашалва колбашусу, / / А я шалыйма ташойко / / И каршузту на ношусь».
По мнению Ю. Андруховича, территории вблизи цирка могут принадлежать к кругу немногочисленных в столице, но от этого красноречивее «совершенно экзотических анклавов, внутренней скрытой местечковости со своими реальными ритмами, кодексами, самоуправлением и языком». Однако для нашумевшей «Малой интимной урбанистики» упоминание об этом – лишь очередной виток в построении рефлексии. Поэтическое же освоения города нередко видит именно в площади Победы найплиднише почву для миража. Действительно, за В. Топоровым, одним из теоретиков петербургского текста, «сверхнасыщенная реальность» уличных хитросплетений естественнее вживляется в литературу как текучая видение. Для коренного киевлянина Ю. Позаяка такое «евбазивске мираж» скорее биографическое и напивкитчеве. Для апологета «космацкого узора» В. Герасимъюка в «Ночных киосках – 93» – историческое, слегка язвительное (ибо даже Евбаз на фоне его бывшего наименование «Галицкая площадь» пишется со строчной буквы): 
Проходишь дом, где жил Параджанов. Евбаз
вокруг. Осенний Евбаз в кровавом злотые.
Трамваям предрассветные бросаешься вслед, словно коннице,
несущийся от Софии – сквозь мрак, и мозг, и время.
Железный остров,
до утра еще пару часов,
и всадник растает – последний железный, предрассветной.
Боги каменные, золотые, деревянные и медные
придут к киосков ночных, чтобы ты не один …
Сгорая, чтобы отпустил этот любимый пейзаж,
а вас, мои дорогие, не сбила верхом или низом
конница из киосков ночных – Аполлон с Дионисом
на Галицкой площади, называемой Евбаз, ибо – Евбаз.
Щемящая миражность других киевских рефлексий В. Герасимъюка тоже преимущественно опирается на выразительные центральные маршруты: от «ночных колоколов Владимирского» при «тонких … свечах», «лубочного сюжета», где «не скрипка Волошская – раненый зверь на Волошской», «Днепра с избытком Стикса содержания »и станции« Тараса Шевченко »на перекрестке смерти, ненависти и весеннего говение (« Киевская повесть ») до момента, когда« последние годы киевское кино / / в малом зале дня зимы прошло … / / Ты обошел собор и снегопад , / / и серебряные окна друга, и вокзал / / с его семейным, кругоплинним толпа ». Исключение олицетворяет разве Оболонь, где одноглазый лев из-под алтаря Трапезный храм Михайловского Златоверхого «бежит под моим домом до устья Десны, / / он бежит берегом Десны, как лев Довженко» («Самый грустный в Киеве лев»). Наконец, система настолько привычных знаков столице медленно и сама употребляется в рельеф меланхолического беглеца. И тогда цель поэта – добросовестно прочитать его следы, отыскивая вполне забытые или приглушенные эпизоды.
При этом В. Герасим 'юкку изрядно весит в художественном ракурсе "примирить" подобия Киева природного и мегаполисной. Так выпрямятся видение города с еще не утраченным неоклассическим лиризмом. Затаенным в дневниковых записях М. Драй-Хмары о путешествиях трамваем с респектабельной Садовой улице к Лыбеди. Просто еще и сейчас
… Это осень, Ольга, осень. Это огонь
мой ангел – глянул из-за Днепра и времени,
ибо слышать ворота кожей ладоней,
которым наконец подвергается засов
(«Только Днепр (Киевский триптих бессонница)»).
Такое дуновения тонкого панестетизму набирает загострениших мазков в строгом культуроцентризми И. Рымарука. Для него
… Внезапный
обвал зимы … истекал в белую тьму
свечой, хрипло дышал черным ртом
пещеры, мимо, словно жадливий мох,
уступами стены, сотрясали в медной
десницы летописца, падал на
пергамент спину, словно слово
потяте
(«Фрагменты киевского снегопада»). 
Городской текст этого писателя основывается на заранее «видчитаних» скорее не следам, а почти археологических «слоях» старины. Да, включая русскими Девой Обида, «внуками Даждьбожа», которые «сидят, водку теплом окутаны, / / потому что так им неуютно в белом свете, / / будто Пилату в Священном Писании» («Они и осенью ни на кого не похожи … »), горизонтом, где« золотая середина сладкая и соблазнительна, как дыня »(« Полет Гоголя »). Урбанизм, все еще близок к «надднепровского визитки», здесь утверждается как убедительно рукотворный. В посвящении М. Воробьеву «Водоворот» И. Римарук фактически полемизирует с точкой зрения на «естественное город», несколько раньше установленной «киевской школой». Замечу, что сам Воробьев часто видит в столице игривый орнамент из перекодированными фольклорными внедрением. Например, в одной из его стихотворений сумерки возле кинотеатра «Дружба» – это «конь красный, / / растрепанная / / букеты пионов обваливаются, / / вязко коню / / Окон зеленых колодец, / / сладко зацвел мак / / напротив киоска …» («Вечер в городе (Кофейня« Чай-Кофе »)». Рымарук же мгновения живописностью места, где периодически собиралась «киевская школа», настороженно отстраняется от природных мифов:
… Снова, Николай, август и огонь,
а молчишь … Не клюнуло на голос?
Ведь на донышке плетеных ладоней
раздувает жабра мегаполис!
К тому же – не как одна из причин, – «не за молодым календарю / / август – по апокрифом и Босхом». Изысканная книжность неторопливо вподибнюе Киев к «искусственного» (эксцентричного, за Ю. Лотманом) Петербурга. Разве в диссонанс модернистской кризисе человекоцентризма? Недаром в новом «Бермудском треугольнике» неисчерпаемый Рымарука мотив снегопада оттеняет все отчаянно-гротесковише и инфернальнише город («Эта жахитна икебана – это последнее чудо света – / / Из вьюг, суицидов и соцветий !..»).
Иронический Т. Федюк, одновременно, до сих пор заселяет откровенно рукотворные территории вестник естественности:
это наверное вечер
идешь в метро
между груш и яблок
продающие бабы старые и уже холодные
нищий протянет
синюю руку – сядет зяблик
копейку бросишь – он взлетит в свои бездны …
намацать дверь потом свет потом канта
может скотта
Фитцджеральда или вальтер
с донецка с баржи слышны крики и песню санта
Лючия
следовательно
все петь ее давайте
и следовательно не стоит меня искать – никто не будет
я декабря придумал в ней не тесно слов говорить
а упадет ночью печаль на белую грудь -
есть смерть и поезд
городов и станция козятин.
Мелодраматический пуант легко поднимает небольшой паводок в приподнятом восприятии холмов над Днепром. «Придуманная игра», по сути, выдвигает альтернативу формуле «увидеть Париж (Киев?) И умереть». Речь идет о смерти-разоблачения возвышенного булгаковского «Города» через «печальную» побег на омонимический городов. А зачем? Просто станция «Казатин» – оазис преувеличенной невдаваности, на которую следовало бы узоруваты Киеву. Там же естественны и яблоки, и зяблики, и … не только баржи.
Кстати, похожее по гротесковость разоблачения российской столицы выведены в «Петербурге» А. Белого. Помните, человек неверной «светской львицы» Софьи Лихутинои (женского олицетворение города) пытается ревностно покончить с собой? Однако петлю преждевременно обрывается, коварно даря жизнь и разрушая потолок.
У поэтов 1980-х киевский текст сигнализирует об обостренном коллизию цивилизационного и первоначального. Она действительно часто отражается на фоне узнаваемых Крещатика, Евбаз, Днепра, пещер. Однако уже упомянутый эссе Ю. Андруховича подчеркивает еще один нюанс: «В отличие от всех других европейских столиц, в Киеве нет праздника, который всегда с тобой, – несмотря насыщенность городского существования всевозможными народными гуляниями … Нет …, отнюдь не узнает той невыносимой легкости бытия, которой так много в Париже, Праге, Белграде или даже Нью-Йорке ».
Конечно, если два десятилетия назад праздничных образный взрыв «Бу-Ба-Бу» оказался колоссально озлобленный со Львовом, тогдашний Киев в литературе руководствовался сдержанной интонацией. Он или лирически естетизувався, или уже слегка пидточувався «черным» смехом. Речь идет, в частности, о той же позаякивску «Пропавшая грамота» и столичную «ироническую школу» Б. Жолдака, В. Дубравы, Л. Подервянского. В их доработках общий знаменатель – это смех с китчевой удушья, пародийные апокрифы социализма. Одновременно карнавализований Львов непосредственнее наполнялся ощущением, «когда жажда струится даже со стен» (Ю.Андрухович-поэт).
Может, это прозвучит субъективно, однако представляется, что таким же пылом зарядил и Киев именно «бу-ба-Бисти» В. Неборак. Его «Крайслер Империал» (1990-1993) оказался едва ли не самой полной, многосторонней и провокативной, художественной видением тогдашнего бурление столицы. Что ж, для В. Неборака Надднепрянское город – «динозавр, обросший наслоением выделений цивилизации», «ему череп прорубает станция / /« Ленинская »[теперь« Театральная »- ВЛ]», его «Сковорода … каминный / / ходу имитирует, поет у себя …, обломок руины ». Но с другой стороны,
Тротуар простелена вверх.
Пропиталась волокнистым маем
Андреевская, вниз прозрачно
смотреть рыцарям призрачным.
Спуск качается в ритме
ходы, Спуск меняет кожу
и реставрируется, и в гриме,
как в латах атакует серую
фалангу будней.
Пусть не осудит «Би-Би-Си» моих детских воспоминаний; такой образок значительно достовернее, чем «Андреевский спуск» В. Дубравы …
Как же эволюционирует «миражное» киевский измерение в начале XXI века? Для критической исчерпаемости предлагаю обратиться не только к красноречивых произведений, но и непосредственно в ряд самых примечательных в этом плане авторов. Надеюсь, похожий полилог с ними, их коллегами и самим городом разворачиваться и дальше, углубляя «двотисячництво» как феномен. 
По признанию Г. Ткачук, восприятие столице она распределяет по нескольким четкими уровнями. Такой порядок – почти как в куполов любой ей Софии:
«Первое, Киев – художественное город. Бурное, полное лучших людей.
Мои первые сознательные поездки сюда связанные с Андреевским спуском в праздничные дни. Когда начала здесь учиться, была поражена тем, сколько событий литературных, музыкальных, художественных во всех смыслах слова происходит ежедневно. Это действительно художественное пространство, очень тесно перемежающихся с ежедневной возможностью интересных знакомств. Это «вторая сторона медали» перенаселенного города, больших толп в метро и переходах. Действительно, множество креативных людей теперь переехали в Киев, где и действуют.
В этом отношении вспомнилось еще одно. Киев – это «Солярис». Довольно часто, занимаясь какой-то проблемой, например, я пропускала свою станцию метро, выходила в совершенно другом месте и сразу же встречала человека, который знал простое и безболезненное решение моей проблемы. Таким «Солярис» также была Петровка – книжный и музыкальный рынок. Стоит только дать мысленно запрос – и вот уже редкие записи по студенческим ценам у тебя в кармане. Так же с книгами. Ведь к черту могилянских стипендий были отнесены, в частности, и на тамошний букинистический рынок. На самом деле там никогда ничего нельзя найти. Поэтому сначала нужно мысленно давать запрос – и все в твоих руках … Но, грустно сказать, в последнее время все эти функции «Соляриса» берет на себя Интернет, ведь там теперь все книги, вся музыка и все люди. Отныне обесцвечивается не только вид вещи, но и воспоминание о месте, где она была найдена.
Киев (и Киевская область), – замечает Галина, – типично историческая территория. Она соединяет с прошлым не только через историческую память или традицию, а непосредственно, так сказать, через пространство. Ведь «все то происходило здесь».
В свое время (три года) я училась на специальности «история», что предполагало не только багаточитання, но и «багатоходиння». Пространные многочасовые экскурсии выдающимися памятниками, понимание, как перед тобой открывают завесу такого, о чем множество людей даже не догадывается. Отчетливо я почувствовала это, когда нашу группу даже завели за алтарь Софийского собора.
Древние капища, княжеский город, Подол с его старыми названиями улиц (первое студгородок Могилянки – на улице Сковороды, второе – на Волошской, вероятно, от имени бога Волос). История пишется, конечно, всегда большой мере – конструируемые. Ведь не дано никаким образом узнать, как было в действительности. Ближайший возможный контакт – через пространство, через вещи, которые еще на себе несут отпечатки тех, далеких, людей.
 |
| Дмитрий Лазуткин. Фото с сайта www.inlit.com.ua |
А при этом Киев – Город на Воде. Это и красота, и пляжи летом и лед, который идет весной, и возможность покататься на «кораблике» (жаль, речной вокзал уже фактически не работает). Для меня Днепр очень важен. Это как последняя инстанция. Место, куда идти, когда больше идти некуда. Прийти и насладиться.
Если же говорить о моей «Славик» (как и о стихах) – то там, похоже, отмечается всего на «ричковости» Киева. На наличии реки в городе как определенном психологическом явлении ».
Такая увлекательность Киевом вторит, проникновенно и убедительно, во многих произведениях Г. Ткачук. Ее стихи зчаста держатся русла 1980-х из уловления очертания центра исконной столицы и причудливым эстетизмом. Но книжное, «творимый» для писательницы далеко не всегда перерастает в угрозу – в этом и заключается умелое обжалования пизньомодерного трагизма. Киев вплоть чарующе пенится от всех смыслов «внутренней формы» («Со мной / / Споем, / / заиграет, / / Оставим / / За рощей … / / За камнями! / / Нет рощи / / В городе / / У Андрея») . И вдруг он
Огни ввиткнувшы в небесе,
Застыл. Тополя странствующие
Тебя заперли в кольцо
Незримый. В нем – земля-княжна.
И так голубовато днем тебе,
И благо ходит древним городом.
Как в сказке – волшебные сумы
Для нас – твой вид святой и лысый
(«Город Михайлово – Киев»).
Иначе ему – когда все «Октябрьское, как район». Или барочно-«флейтяне», настолько, что «завтра снова влетит в форточку Гендель, / / присядет по-птичьи повсюду». И лишь «Марионетки на спуске Андреевском» «ритуально» вмешиваются в разговор прохожих: «Хотя бы купить зверя! / / Зачем? / / Поиграем в бисер / / Мы как сами звери: / / Ты – кот, / / А я – слон, / / А рыба – она, / / Потому молчит ».
Видимо вивершення «ричковости» Г. Ткачук и вправду проклевывается в романе «Славка», особенно его заключительных главах. Именно в них сливаются (даже в прямом смысле) мифологизировано осмысления Днепра и родного для автора Южного Буга:
«Весь Днепр плюскався и разливался … Он услышал мой крик сквозь ценную воду и нашу ценную кровь, и вызвал змея из вод Буга.
Бугу змей мимо быстро и держал голову высоко, а на голове восседал парень мой Иов.
Он держался рукой за Змиева бровь, и от того змей не мог закрыть глаза и ревел:
– Иоов!
– Ииссиы! – Шипел ему Днепровский змей.
И они стали кругом обходить друг друга, и Днепровское русло было для них тесно …, и двинулись горы … ».
Городские тексты привычно делят на мужские и женские (за определенными культурными означникамы). Собственно, как и поэзию. Или же оправданы эти взгляды?
«Киев для меня, – рассказывает Д. Лазуткин, – является местом, в котором много воды. Собственно, важным является и наличие крупной реки – с островами, заливами, пляжами, мостами и другими истоками, упорядочивающих определенную инфраструктуру. Поэтому знаковыми киевскими местами для меня стали Русановка и Оболонь. Якщо перша – дуже затишна й комфортна, то друга – причаровує своєю «курортністю» і, водночас, «відкритим повітрям», Собачим гирлом з усіма його вітрилами й катерами, безпосередністю й «легкістю буття».
Маріїнский парк пов'язаний для мене з соковитими спогадами дорослішання. У 9-му класі я втікав з уроків і приїжджав сюди, щоб потім спуститися нижче до Дніпра, і на одній з алей знаходив собі затишне місце, де пив пиво, курив сигарети, куплені у бабусь уроздріб, та читав книги, придбані чи вкрадені з магазину «Поезія». Тоді, на початку дев'яностих, стрімка інфляція не давала можливості продавцям їх переоцінювати і вони йшли за безцінь. Особливо ліричні збірки. До того ж, важко було знайти еквівалент між радянскими рублями і купоно-карбованцями. Тож видані ще за Союзу вірші ставали моїм хлібом насущним .
Уже за кілька років у ті місця котрі були для мене пов'язані з поезією я почав приводити дівчат.
Загалом, парки над Дніпром (або радше емоції, що там закипали), помітні в моїй першій книзі «Дахи» – це точно. Вона якась ніби найбільш «київска». Втім, місто змінилося – змінилися й тексти. 
Сидячи на березі затоки, поблизу Оболонскої набережної, я написав кілька віршів, які увійшли до книги «Бензин». Взагалі, місце частково створює настрій – мені в Києві добре пишеться».
Схоже, Г.Ткачук і Д.Лазуткін щонайрозкутіше почуваються на одній хвилі, річковій і стильовій. Не беруся долати стереотипи про «чоловічо / жіночі» протиставлення – очевидним є одне. Час рішуче залучати до літературознавчого вжитку поняття вже не просто київского міского, а цілісного дніпровского тексту.
Що прикметно, обидва автокоментарі (надто другий) вказують на певне притлумлення цитованих зауваг Ю.Андруховича. «Легкість буття» і «свято, яке завжди з тобою» помалу проступають на київских ландшафтах, ба, навіть переростають у розмаїття миготливих знаків.
Туман з вікон усю прозорість випив.
Хтось вгруз у землю, хтось у небо вгруз.
Тут зранку – я ще може Сокіл Київ,
А ввечері – я вже Чікаго Буллз, –
таке мінливе урбаністичне видиво стрімко прижилось у поетиці Д.Лазуткіна. Спершу воно здебільшого перемежовується з відчуттям весни («темні вікна будинків // і єретична пульсація бруньок…// юні дощі проростають мов кріп…»). Згодом, у новій книзі «Бензин», узагалі вподібнює столицю до «цілорічного Амстердама», інколи механічного, інколи стьобного. Цебто, наприклад, коли «музика на річковому вокзалі ставала голоснішою… // вона // недовго вагаючись пішла…// до якогось директора м'ясокомбінату // чи президента птахофабрики… // щось тваринне // у цьому безперечно було». А десь поруч привільно та природно
… ця тиша нарешті впаде але влучить
у таке небуття за яким карнавал
і порожні слова мов наклеєні марки
зі світлинами східномонгольских навал
що шукають дівчат десь у парках татарки…
Тло того дійства розкривається і в оформленні «Бензина», вибудуваному із похмурих, у т.ч. урбаністичних, фотокадрів. Вони змушують повірити у своєрідний «готичний» Київ, чиї таємниці просякнуті млою та недоступні навіть нафтовим олігархам. Чи стане їх природність осяйною знову? Напевне, оскільки у своєму місті Лазуткін досі не шкодує палива саме на «вантажівки світла».
Якщо Г. Ткачук та Д.Лазуткін так чи інакше свідомі своєї належності до столиці, то позиція П.Щириці здається дещо відмінною. Недавній «гранословець», вокаліст гурту (спільного з Г.Ткачук) «Нетутешні» послідовно закріплює за собою перифраз «холодноярець, роджений в Києві». Як же узгоджується таке самосприйняття – з творчістю?
«Київ як пам'ять про коріння виникає тоді, коли має виникати, а точніше – не зникає ніколи, – інтригує Павло. – Хіба що – посилюється, коли, наприклад, харківский поет Жадан у київскому часописі асоціює себе із грибом «у сенсі штуки, яка росте без коріння, сама від себе». Тоді відчуваєш себе холодноярским явором чи сосною, вкоріненою у святу чигиринску землю, в пам'ять роду, в маєстат мого діда, отамана Мамая (і всієї Холодноярскої республіки у складі УНР 1918-1922 рр.), який боровся за свою незалежність, що стала в часовому вимірі аж моєю (себто, мого покоління). І тоді Київ приносить радість, бо тішуся, подумки промовляючи: «Дякую Тобі, Боже, що я не гриб!» Саме тоді Київ стає скибкою даності: «не дивуюсь по дивнім вияві // скибку даності ріжу до краю // холодноярець роджений в києві // я… звикаю».
А звик я, зокрема, й до усвідомлення Києва як любові. То сонцезалитий день року десь так 1991 на Андріївскому узвозі; ВДНГ хтозна-якого року, де я вперше почув наживо О.Скрипку й А.Середу на спільному концерті «Рок-екзистенції»; а ще – розпивання пива і стихійний концерт на балконі будинку по вул. Комуни Патріотів, 53, де на той час мешкали Галя та Олег Романенки (а також – сімейство Захарченків). Решта любові не вкладається в жодні слова чи морфеми і взагалі – до логіки надається слабо.
Ще Київ – це, як мовлено в моєму вірші, «місто вертепних видінь», іще не записаний, але й – поки не втрачений сон. Химерний, незбагненний, контраверсійний, але географічно найсприятливіший (і цим принадний) часопростір, якщо не для виконання мрій («мрії стають новинами») і оприсутнення видив та різноманітних марень поета і музиканта в шалених ритмах мегаполісу, то, принаймні, для його творчої реалізації, а, отже, з «незворотнім наближенням свята». Він інопланетний, відверто фантомний. То – Місце для нетутешнього поета з безпритульною душею, небом неспокою і шляхетною потребою бунту. А ще – для Території Братства (назва першої книги П.Щириці – В.Л.). Це той, за Є.Бараном, «лицарский орден», який я планомірно вимріюю. Він, бодай і майже зникомий, ледь упізнаваний, спорадично рідний і напівуявний, але все-таки ІСНУЄ на теренах від помаранчевого Майдану до «Країни мрій» і «Сліва-фесту»».
Прикметно, що невгасиме свято «Території…», на відміну від ряду інших явищ київского тексту, не вцементоване винятково в «серце столиці». Воно «сповіща твій вертеп» «за містом михайлових знань».
Хоча
у спальних районах мого славного міста
така нудьга що важко й дихати
і карта братства практично чиста
в ній тільки вхід і не видко виходу.
Як пояснив П.Щириця, найпридатнішим місцем для його «емоційного вибуху та розпруги» може бути не лише Поділ, Андріївский узвіз, Володимирска гірка, але й «Осокорки, але ті що ближче до Дніпра, Троєщина, та, що ближче до друзів, Виноградар, той що ближче до «вина» у своїй назві, врешті-решт – улюблений парк «Нивки», який був колись парком «ХХІІ с'єзда», але має безпрецедентну (подейкують, безперервну) протяжність від Сирця до тих-таки Нивок і чимось нагадує мій Холодний Яр».
А засобом «міражного» зв'язку з Холодним Яром, «прочитаним» майже в дусі 1980-их, либонь, виявляється й химерний міжчасовий і-мейл: «коли // територія справжності звузиться // до р@влик@ з електронних адрес – // я відшукаю нишком ту вулицю // де б мій р@влик раптом воскрес».
Поки що саме після цього вірша гідроплан і повертатиметься назад, беручи курс від Гонолулу на річковий вокзал. Пропахлий іще вбереженими придніпровскими луками, бензином і букіністичними ринками. Гм, настільки міражний, що не запримічений жодною протиракетною установкою. Звідки б тільки й мені, киянину, принести зайвого «р@влик@»? Нещодавно біля мого будинку знесли споруду жіночої гімназії поч. ХХ в. А вкарбується таке в сучасний київский текст через те, що на фанері, якою затулялось одне з вибитих вікон, котрийсь саркастичний графітчик вивів: «Як тебе не любити…» Ви ще пригадуєте заувагу щодо осанн на початку статті?.. Ні, це любов! Любов!..
Від редакції
Тема «київского тексту», пунктирно намічена автором статті, потребує виходу на ширший літературний матеріал останніх років. Отож – ПОЕТИЧНЕ «ОПАНУВАННЯ» СТОЛИЦІ: запрошуємо до розмови.