Когда каштаны, все чаще похожи на умолкли жабуриння, расступаются, шумную киевскую улицу можно смело … переплывать. (Совсем не обязательно гондолой). Конечно, если вы хоть немного решительные за «редкую птицу». А еще – готовы почувствовать пропеченисть оконной гальки, заторовых рифов, даже печально похвастаться следами от мискбудивских клешней. Наконец, официальное фон герба с архангелом Михаилом погожий день действительно напоминает днепровскую гладь. Такое головокружительно-чистую, которой наш город на протяжении десятилетий уже только бредит. А может, и наоборот? .. Когда не боитесь случайно забрызгать волнами манящий призыв А. Вознесенского в «викроковування стихов», попробуем вместе «свободный стиль» современного литературного Киева.

Дальнейшие рассуждения об извечной столицу в новейшей литературе и новейшую литературу в извечной столицы вряд ли окажутся исчерпывающими. Порой им, к тому же, подойдет городянский меланхолия с патефонной пластинки. Или, наоборот, за милым укором Д. Лазуткина, бадьористе «счастье навязчивое будто / / радио шансон / / в утренней маршрутке». Во всяком случае, хочется широчайшее очертить границы киевского городского текста, красноречивого в художественной палитре, однако не окончательно осознанного как феномен.

Обычно такие специфические «путешествия» предусматривают прихотливое табу – трафаретные осанны. Это ни в коем случае не свидетельствует о снисходительную отказ от узнаваемых реалий урбанистического пространства, а скорее располагает к требовательного творческого проникновения в них. Ну разве тут избавишься «золотоверхости», некогда покоряла даже М. Семенко (кстати, житель Липок)? Хотя, наконец, именно воспеваемого Киеву на рубеже ХХ-ХХI вв. точно хватает. Вот только последствия этого не только удручающие.

Возможно, парадоксально, но для поколения 1980-х, часто нацеленного на художественную викличнисть и глумление, поэтические очертания столицы будто и не слишком удаляются от уловленных открытками. Все кроется в неподдельной партитуре исповедальности.

Я шел по Крещатику,
Серый, сутулый,
И вдруг услышал
Неожиданную фразу:
«Воздушный шар
В Гонолулу
Вылет в 9.30
С Евбаз »-

с палкой интригой сверяется лирический герой Ю. Позаяка. В другой раз, наверное, он же замечает, как «светало. Триста НЛО / / Более Крещатику летало ». Таинственность первом попавшемся странника центральными кварталами понадобится только для убедительных болтовни со старокиевским вором, ведь «на Евбазеба шадядя / / Продашалва колбашусу, / / ​​А я шалыйма ташойко / / И каршузту на ношусь».

По мнению Ю. Андруховича, территории вблизи цирка могут принадлежать к кругу немногочисленных в столице, но от этого красноречивее «совершенно экзотических анклавов, внутренней скрытой местечковости со своими реальными ритмами, кодексами, самоуправлением и языком». Однако для нашумевшей «Малой интимной урбанистики» упоминание об этом – лишь очередной виток в построении рефлексии. Поэтическое же освоения города нередко видит именно в площади Победы найплиднише почву для миража. Действительно, за В. Топоровым, одним из теоретиков петербургского текста, «сверхнасыщенная реальность» уличных хитросплетений естественнее вживляется в литературу как текучая видение. Для коренного киевлянина Ю. Позаяка такое «евбазивске мираж» скорее биографическое и напивкитчеве. Для апологета «космацкого узора» В. Герасимъюка в «Ночных киосках – 93» – историческое, слегка язвительное (ибо даже Евбаз на фоне его бывшего наименование «Галицкая площадь» пишется со строчной буквы):

Проходишь дом, где жил Параджанов. Евбаз
вокруг. Осенний Евбаз в кровавом злотые.
Трамваям предрассветные бросаешься вслед, словно коннице,
несущийся от Софии – сквозь мрак, и мозг, и время.

Железный остров,
до утра еще пару часов,
и всадник растает – последний железный, предрассветной.
Боги каменные, золотые, деревянные и медные
придут к киосков ночных, чтобы ты не один …

Сгорая, чтобы отпустил этот любимый пейзаж,
а вас, мои дорогие, не сбила верхом или низом
конница из киосков ночных – Аполлон с Дионисом
на Галицкой площади, называемой Евбаз, ибо – Евбаз.

Щемящая миражность других киевских рефлексий В. Герасимъюка тоже преимущественно опирается на выразительные центральные маршруты: от «ночных колоколов Владимирского» при «тонких … свечах», «лубочного сюжета», где «не скрипка Волошская – раненый зверь на Волошской», «Днепра с избытком Стикса содержания »и станции« Тараса Шевченко »на перекрестке смерти, ненависти и весеннего говение (« Киевская повесть ») до момента, когда« последние годы киевское кино / / в малом зале дня зимы прошло … / / Ты обошел собор и снегопад , / / ​​и серебряные окна друга, и вокзал / / с его семейным, кругоплинним толпа ». Исключение олицетворяет разве Оболонь, где одноглазый лев из-под алтаря Трапезный храм Михайловского Златоверхого «бежит под моим домом до устья Десны, / / ​​он бежит берегом Десны, как лев Довженко» («Самый грустный в Киеве лев»). Наконец, система настолько привычных знаков столице медленно и сама употребляется в рельеф меланхолического беглеца. И тогда цель поэта – добросовестно прочитать его следы, отыскивая вполне забытые или приглушенные эпизоды.

При этом В. Герасим 'юкку изрядно весит в художественном ракурсе "примирить" подобия Киева природного и мегаполисной. Так выпрямятся видение города с еще не утраченным неоклассическим лиризмом. Затаенным в дневниковых записях М. Драй-Хмары о путешествиях трамваем с респектабельной Садовой улице к Лыбеди. Просто еще и сейчас

… Это осень, Ольга, осень. Это огонь
мой ангел – глянул из-за Днепра и времени,
ибо слышать ворота кожей ладоней,
которым наконец подвергается засов
(«Только Днепр (Киевский триптих бессонница)»).

Такое дуновения тонкого панестетизму набирает загострениших мазков в строгом культуроцентризми И. Рымарука. Для него

… Внезапный
обвал зимы … истекал в белую тьму
свечой, хрипло дышал черным ртом
пещеры, мимо, словно жадливий мох,
уступами стены, сотрясали в медной
десницы летописца, падал на
пергамент спину, словно слово
потяте
(«Фрагменты киевского снегопада»).

Городской текст этого писателя основывается на заранее «видчитаних» скорее не следам, а почти археологических «слоях» старины. Да, включая русскими Девой Обида, «внуками Даждьбожа», которые «сидят, водку теплом окутаны, / / ​​потому что так им неуютно в белом свете, / / ​​будто Пилату в Священном Писании» («Они и осенью ни на кого не похожи … »), горизонтом, где« золотая середина сладкая и соблазнительна, как дыня »(« Полет Гоголя »). Урбанизм, все еще близок к «надднепровского визитки», здесь утверждается как убедительно рукотворный. В посвящении М. Воробьеву «Водоворот» И. Римарук фактически полемизирует с точкой зрения на «естественное город», несколько раньше установленной «киевской школой». Замечу, что сам Воробьев часто видит в столице игривый орнамент из перекодированными фольклорными внедрением. Например, в одной из его стихотворений сумерки возле кинотеатра «Дружба» – это «конь красный, / / ​​растрепанная / / букеты пионов обваливаются, / / ​​вязко коню / / Окон зеленых колодец, / / ​​сладко зацвел мак / / напротив киоска …» («Вечер в городе (Кофейня« Чай-Кофе »)». Рымарук же мгновения живописностью места, где периодически собиралась «киевская школа», настороженно отстраняется от природных мифов:

… Снова, Николай, август и огонь,
а молчишь … Не клюнуло на голос?
Ведь на донышке плетеных ладоней
раздувает жабра мегаполис!

К тому же – не как одна из причин, – «не за молодым календарю / / август – по апокрифом и Босхом». Изысканная книжность неторопливо вподибнюе Киев к «искусственного» (эксцентричного, за Ю. Лотманом) Петербурга. Разве в диссонанс модернистской кризисе человекоцентризма? Недаром в новом «Бермудском треугольнике» неисчерпаемый Рымарука мотив снегопада оттеняет все отчаянно-гротесковише и инфернальнише город («Эта жахитна икебана – это последнее чудо света – / / Из вьюг, суицидов и соцветий !..»).

Иронический Т. Федюк, одновременно, до сих пор заселяет откровенно рукотворные территории вестник естественности:

это наверное вечер
идешь в метро
между груш и яблок
продающие бабы старые и уже холодные
нищий протянет
синюю руку – сядет зяблик
копейку бросишь – он взлетит в свои бездны …

намацать дверь потом свет потом канта
может скотта
Фитцджеральда или вальтер
с донецка с баржи слышны крики и песню санта
Лючия
следовательно
все петь ее давайте

и следовательно не стоит меня искать – никто не будет
я декабря придумал в ней не тесно слов говорить
а упадет ночью печаль на белую грудь -
есть смерть и поезд
городов и станция козятин.


Мелодраматический пуант легко поднимает небольшой паводок в приподнятом восприятии холмов над Днепром. «Придуманная игра», по сути, выдвигает альтернативу формуле «увидеть Париж (Киев?) И умереть». Речь идет о смерти-разоблачения возвышенного булгаковского «Города» через «печальную» побег на омонимический городов. А зачем? Просто станция «Казатин» – оазис преувеличенной невдаваности, на которую следовало бы узоруваты Киеву. Там же естественны и яблоки, и зяблики, и … не только баржи.

Кстати, похожее по гротесковость разоблачения российской столицы выведены в «Петербурге» А. Белого. Помните, человек неверной «светской львицы» Софьи Лихутинои (женского олицетворение города) пытается ревностно покончить с собой? Однако петлю преждевременно обрывается, коварно даря жизнь и разрушая потолок.

У поэтов 1980-х киевский текст сигнализирует об обостренном коллизию цивилизационного и первоначального. Она действительно часто отражается на фоне узнаваемых Крещатика, Евбаз, Днепра, пещер. Однако уже упомянутый эссе Ю. Андруховича подчеркивает еще один нюанс: «В отличие от всех других европейских столиц, в Киеве нет праздника, который всегда с тобой, – несмотря насыщенность городского существования всевозможными народными гуляниями … Нет …, отнюдь не узнает той невыносимой легкости бытия, которой так много в Париже, Праге, Белграде или даже Нью-Йорке ».

Конечно, если два десятилетия назад праздничных образный взрыв «Бу-Ба-Бу» оказался колоссально озлобленный со Львовом, тогдашний Киев в литературе руководствовался сдержанной интонацией. Он или лирически естетизувався, или уже слегка пидточувався «черным» смехом. Речь идет, в частности, о той же позаякивску «Пропавшая грамота» и столичную «ироническую школу» Б. Жолдака, В. Дубравы, Л. Подервянского. В их доработках общий знаменатель – это смех с китчевой удушья, пародийные апокрифы социализма. Одновременно карнавализований Львов непосредственнее наполнялся ощущением, «когда жажда струится даже со стен» (Ю.Андрухович-поэт).

Может, это прозвучит субъективно, однако представляется, что таким же пылом зарядил и Киев именно «бу-ба-Бисти» В. Неборак. Его «Крайслер Империал» (1990-1993) оказался едва ли не самой полной, многосторонней и провокативной, художественной видением тогдашнего бурление столицы. Что ж, для В. Неборака Надднепрянское город – «динозавр, обросший наслоением выделений цивилизации», «ему череп прорубает станция / /« Ленинская »[теперь« Театральная »- ВЛ]», его «Сковорода … каминный / / ходу имитирует, поет у себя …, обломок руины ». Но с другой стороны,

Тротуар простелена вверх.
Пропиталась волокнистым маем
Андреевская, вниз прозрачно
смотреть рыцарям призрачным.
Спуск качается в ритме
ходы, Спуск меняет кожу
и реставрируется, и в гриме,
как в латах атакует серую
фалангу будней.

Пусть не осудит «Би-Би-Си» моих детских воспоминаний; такой образок значительно достовернее, чем «Андреевский спуск» В. Дубравы …

Как же эволюционирует «миражное» киевский измерение в начале XXI века? Для критической исчерпаемости предлагаю обратиться не только к красноречивых произведений, но и непосредственно в ряд самых примечательных в этом плане авторов. Надеюсь, похожий полилог с ними, их коллегами и самим городом разворачиваться и дальше, углубляя «двотисячництво» как феномен.

По признанию Г. Ткачук, восприятие столице она распределяет по нескольким четкими уровнями. Такой порядок – почти как в куполов любой ей Софии:

«Первое, Киев – художественное город. Бурное, полное лучших людей.

Мои первые сознательные поездки сюда связанные с Андреевским спуском в праздничные дни. Когда начала здесь учиться, была поражена тем, сколько событий литературных, музыкальных, художественных во всех смыслах слова происходит ежедневно. Это действительно художественное пространство, очень тесно перемежающихся с ежедневной возможностью интересных знакомств. Это «вторая сторона медали» перенаселенного города, больших толп в метро и переходах. Действительно, множество креативных людей теперь переехали в Киев, где и действуют.

В этом отношении вспомнилось еще одно. Киев – это «Солярис». Довольно часто, занимаясь какой-то проблемой, например, я пропускала свою станцию ​​метро, ​​выходила в совершенно другом месте и сразу же встречала человека, который знал простое и безболезненное решение моей проблемы. Таким «Солярис» также была Петровка – книжный и музыкальный рынок. Стоит только дать мысленно запрос – и вот уже редкие записи по студенческим ценам у тебя в кармане. Так же с книгами. Ведь к черту могилянских стипендий были отнесены, в частности, и на тамошний букинистический рынок. На самом деле там никогда ничего нельзя найти. Поэтому сначала нужно мысленно давать запрос – и все в твоих руках … Но, грустно сказать, в последнее время все эти функции «Соляриса» берет на себя Интернет, ведь там теперь все книги, вся музыка и все люди. Отныне обесцвечивается не только вид вещи, но и воспоминание о месте, где она была найдена.

Киев (и Киевская область), – замечает Галина, – типично историческая территория. Она соединяет с прошлым не только через историческую память или традицию, а непосредственно, так сказать, через пространство. Ведь «все то происходило здесь».

В свое время (три года) я училась на специальности «история», что предполагало не только багаточитання, но и «багатоходиння». Пространные многочасовые экскурсии выдающимися памятниками, понимание, как перед тобой открывают завесу такого, о чем множество людей даже не догадывается. Отчетливо я почувствовала это, когда нашу группу даже завели за алтарь Софийского собора.

Древние капища, княжеский город, Подол с его старыми названиями улиц (первое студгородок Могилянки – на улице Сковороды, второе – на Волошской, вероятно, от имени бога Волос). История пишется, конечно, всегда большой мере – конструируемые. Ведь не дано никаким образом узнать, как было в действительности. Ближайший возможный контакт – через пространство, через вещи, которые еще на себе несут отпечатки тех, далеких, людей.

Дмитрий Лазуткин. Фото с сайта www.inlit.com.ua

А при этом Киев – Город на Воде. Это и красота, и пляжи летом и лед, который идет весной, и возможность покататься на «кораблике» (жаль, речной вокзал уже фактически не работает). Для меня Днепр очень важен. Это как последняя инстанция. Место, куда идти, когда больше идти некуда. Прийти и насладиться.

Если же говорить о моей «Славик» (как и о стихах) – то там, похоже, отмечается всего на «ричковости» Киева. На наличии реки в городе как определенном психологическом явлении ».

Такая увлекательность Киевом вторит, проникновенно и убедительно, во многих произведениях Г. Ткачук. Ее стихи зчаста держатся русла 1980-х из уловления очертания центра исконной столицы и причудливым эстетизмом. Но книжное, «творимый» для писательницы далеко не всегда перерастает в угрозу – в этом и заключается умелое обжалования пизньомодерного трагизма. Киев вплоть чарующе пенится от всех смыслов «внутренней формы» («Со мной / / Споем, / / ​​заиграет, / / ​​Оставим / / За рощей … / / За камнями! / / Нет рощи / / В городе / / У Андрея») . И вдруг он

Огни ввиткнувшы в небесе,
Застыл. Тополя странствующие
Тебя заперли в кольцо
Незримый. В нем – земля-княжна.

И так голубовато днем тебе,
И благо ходит древним городом.
Как в сказке – волшебные сумы
Для нас – твой вид святой и лысый
(«Город Михайлово – Киев»).

Иначе ему – когда все «Октябрьское, как район». Или барочно-«флейтяне», настолько, что «завтра снова влетит в форточку Гендель, / / ​​присядет по-птичьи повсюду». И лишь «Марионетки на спуске Андреевском» «ритуально» вмешиваются в разговор прохожих: «Хотя бы купить зверя! / / Зачем? / / Поиграем в бисер / / Мы как сами звери: / / Ты – кот, / / ​​А я – слон, / / ​​А рыба – она, / / ​​Потому молчит ».

Видимо вивершення «ричковости» Г. Ткачук и вправду проклевывается в романе «Славка», особенно его заключительных главах. Именно в них сливаются (даже в прямом смысле) мифологизировано осмысления Днепра и родного для автора Южного Буга:

«Весь Днепр плюскався и разливался … Он услышал мой крик сквозь ценную воду и нашу ценную кровь, и вызвал змея из вод Буга.

Бугу змей мимо быстро и держал голову высоко, а на голове восседал парень мой Иов.

Он держался рукой за Змиева бровь, и от того змей не мог закрыть глаза и ревел:
– Иоов!

– Ииссиы! – Шипел ему Днепровский змей.

И они стали кругом обходить друг друга, и Днепровское русло было для них тесно …, и двинулись горы … ».

Городские тексты привычно делят на мужские и женские (за определенными культурными означникамы). Собственно, как и поэзию. Или же оправданы эти взгляды?

«Киев для меня, – рассказывает Д. Лазуткин, – является местом, в котором много воды. Собственно, важным является и наличие крупной реки – с островами, заливами, пляжами, мостами и другими истоками, упорядочивающих определенную инфраструктуру. Поэтому знаковыми киевскими местами для меня стали Русановка и Оболонь. Если первая – очень уютная и комфортная, то вторая – привораживает своей «курортнистю» и одновременно «открытым воздухом», Собачьим устьем со всеми его парусами и катерами, непосредственностью и «легкостью бытия».

Мариинский парк связан для меня с сочными воспоминаниями взросления. В 9-м классе я бежал с уроков и приезжал сюда, чтобы потом спуститься ниже к Днепру, и на одной из аллей находил себе уютное место, где пил пиво, курил сигареты, купленные у бабушек розницу, и читал книги, приобретенные или украдены из магазина «Поэзия». Тогда, в начале девяностых, стремительная инфляция не давала возможности продавцам их переоценивать и они шли за бесценок. Особенно лирические сборники. К тому же, трудно было найти эквивалент между советскими рублями и купоно-рублями. Поэтому выданные еще при Союзе стихи становились моим хлебом насущным.

Уже через несколько лет в те места которые были для меня связаны с поэзией я начал приводить девушек.

В общем, парки над Днепром (или скорее эмоции, там закипали), заметные в моей первой книге «крыши» – это точно. Она какая бы наиболее «киевская». Впрочем, город изменился – изменились и тексты.

Сидя на берегу залива, вблизи Оболонской набережной, я написал несколько стихотворений, вошедших в книгу «Бензин». Вообще, место частично создает настроение – мне в Киеве хорошо пишется ».

Похоже, Г. Ткачук и Д. Лазуткин щонайрозкутише чувствуют себя на одной волне, речной и стилевой. Не берусь преодолевать стереотипы о «мужское / женское» противопоставление – очевидно одно. Время решительно привлекать к литературоведческого обихода понятие уже не просто киевского городского, а целостного днепровского текста.

Что примечательно, оба автокомментарий (слишком второй) указывают на определенное притлумлення цитируемых замечаний Ю. Андруховича. «Легкость бытия» и «праздник, который всегда с тобой» понемногу проступают на киевских ландшафтах, и даже перерастают в разнообразие мигающих знаков.
Туман из окон всю прозрачность выпил.
Кто увяз в земле, кто в небо увяз.
Здесь утром – я еще может Сокол Киев,
А вечером – я уже Чикаго Буллз, -

такое превратное урбанистическое зрелище стремительно прижилось в поэтике Д. Лазуткина. Сначала она преимущественно перемежается с ощущением весны («темные окна домов / / и еретическая пульсация почек … / / юные дожди прорастают языков укроп …»). Впоследствии, в новой книге «Бензин», вообще вподибнюе столицу к «круглогодичного Амстердама», иногда механического, иногда стебного. Есть, например, когда «музыка на речном вокзале становилась громче … / / она / / недолго раздумывая пошла … / / к какому директора мясокомбината / / или президента птицефабрики … / / то животное / / в этом бесспорно было». А где-то рядом вольготно и природно
… Эта тишина наконец упадет но попадет
в такое небытие по которому карнавал
и пустые слова языков наклеены марки
с фотографиями схидномонгольских нашествий
ищущих девушек раза в парках татарки …

Фон того действа раскрывается и в оформлении «бензин», выстроенном из мрачных, в т.ч. урбанистических, фотокадров. Они заставляют поверить в своеобразный «готический» Киев, чьи тайны пропитаны мглой и недоступны даже нефтяным олигархам. Станет ли их естественность лучезарной снова? Наверное, поскольку в своем городе Лазуткин пор не жалеет топлива именно на «грузовика света».

Если Г. Ткачук и Д. Лазуткин так или иначе сознательные своей принадлежности к столице, то позиция П. Щирици кажется несколько отличной. Недавний «гранословець», вокалист группы (совместного с Г. Ткачук) «Нездешние» последовательно закрепляет за собой перифраз «холодноярець, рожденный в Киеве». Как же согласуется такое самовосприятие – с творчеством?

«Киев как память о корнях возникает тогда, когда должно возникать, а точнее – не исчезает никогда, – интригует Павел. – Разве что – усиливается, когда, например, харьковский поэт Жадан в киевском журнале ассоциирует себя с грибом «в смысле штуки, которая растет без корней, сама от себя». Тогда чувствуешь себя холодноярских кленом или сосной, укорененной в святую Чигиринская земля, в память рода, в подданство моего деда, атамана Мамая (и всей Холодноярской республики в составе УНР 1918-1922 гг), который боролся за свою независимость, стала во временном измерении вплоть моей (то есть, моего поколения). И тогда Киев приносит радость, потому радуюсь, мысленно говоря: «Благодарю Тебя, Боже, что я не гриб!» Именно тогда Киев становится ломтем данности: «не удивляюсь по странном проявлении / / ломоть данности режу до края / / холодноярець рожденный в киеве / / я … привыкаю ».

А привык я в том числе и к осознанию Киева как любви. То сонцезалитий день года эдак 1991 на Андреевском спуске; ВДНХ неизвестно какого года, где я впервые услышал вживую А. Скрипку и А. Среду на совместном концерте «Рок-экзистенции», а еще – распитие пива и стихийный концерт на балконе дома по ул. Коммуны Патриотов, 53, где в то время жили Галя и Олег Романенко (а также – семейство Захарченко). Остальные любви не укладывается ни в какие слова или морфемы и вообще – к логике предоставляется слабо.

Еще Киев – это, как сказано в моем стихотворении, «город вертепных видений», еще не записан, но и – пока не утрачен сон. Причудливый, непостижимый, контраверсионный, но географически благоприятное (и этим заманчивый) пространство, если не для исполнения желаний («мечты становятся новостями») и оприсутнення видений и разнообразных грез поэта и музыканта в безумных ритмах мегаполиса, то, по крайней мере, для его творческой реализации , а, следовательно, с «необратимым приближением праздника». Он инопланетный, откровенно фантомная. То – Место для нездешнего поэта с беспризорной душой, небом беспокойства и благородной потребностью бунта. А еще – для Территории Братства (название первой книги П. Щирици – В.Л.). Это тот, по Е. Бараном, «рыцарский орден», который я планомерно вимриюю. Он, хоть и почти исчезнувшего, едва узнаваемый, спорадически родной и напивуявний, но все же СУЩЕСТВУЕТ на территории от оранжевого Майдана до «Страны грез» и «Слива-феста» ».

Примечательно, что неукротимое праздник «Территории …», в отличие от ряда других явлений киевского текста, не вцементировавшейся исключительно в «сердце столицы». Оно «извещу твой вертеп» «за город Михайлов знаний».

Хотя
в спальных районах моего славного города
такая тоска что трудно и дышать
и карта братства практически чистая
в ней только вход и не видно выхода.

Как пояснил П. Щириця, самым приемлемым местом для его «эмоционального взрыва и розпругы» может быть не только Подол, Андреевский спуск, Владимирская горка, но и «Осокорки, но те что ближе к Днепру, Троещина, та, что ближе к друзьям, Виноградарь , тот что ближе к «вина» в своем названии, в конце концов – любимый парк «Нивки», который был когда парком «XXII сьезда», но имеет беспрецедентную (поговаривают, непрерывную) протяженность от Сырца к тем же Нивок и чем-то напоминает мой Холодный Яр ».

А средством «миражного» связи с Холодным Яром, «прочитанным» почти в духе 1980-х, кажется, проявляется и причудливый межвременного и-мейл: «когда / / территория подлинности сузится / / к р @ влик @ из электронных адресов – / / я отыщу втихаря ту улицу / / где бы мой р @ влик вдруг воскрес ».

Пока что именно после этого стихотворения гидроплан и возвращаться обратно, беря курс от Гонолулу на речной вокзал. Пропахший еще вбереженимы приднепровскими лугами, бензином и букинистическом рынке. Гм, настолько миражное, не засечен одной противоракетной установкой. Откуда бы нам и мне, киевлянину, принести лишнего «р @ влик @»? Недавно у моего дома снесли здание женской гимназии нач. ХХ в. А вкарбуеться такое в современный киевский текст за того, что на фанере, которой затулялось одно из выбитых окон, какой язвительный граффитчики вывел: «Как тебя не любить …» Вы еще помните замечание относительно осанна в начале статьи? .. Нет, это любовь! Любовь! ..

От редакции
Тема «киевского текста», пунктирно намечена автором статьи, требует выхода на более широкий литературный материал последних лет. Итак – ПОЭТИЧЕСКОЕ «освоением» СТОЛИЦЕ: приглашаем к разговору.

---

Оставить комментарий

Имя (обязательно)

Почта (не показывается) (обязательно)

Сайт