Войцех кущей. Фото В. Соловьева

Из всех польских писателей, с которыми мне посчастливилось встретиться, Войцех кущей выдается одним из «самых легких» и простейших. Несмотря на то, как просто и открыто он есть, можно не поверить, что перед тобой обладатель литературных премий, среди которых несколько мелких наград, следовательно Паспорт Политики (2003 г.) и в конце или не престижная литературная премия «NIKE» (2004 г. ) за книгу «говнюк», которая на протяжении четырех лет разошлась в Польше тиражом 120 тысяч экземпляров и которую сегодня переведены уже на 16 языков. Можно не заподозрить в нем автора 8 книг (которые кущей, смеясь, предпочитает зредукуваты до 5: мол, остальные 3 – это собранные-избранное), сценариста, по чьему сценарию фильм «Удары» получил награду «Золотой лев» в конкурсе сюжетных фильмов в Гдыне (2004 г.), фельетониста, кинокритика, даже спелеолога …

Хотя, наконец, чем дольше с кущей говоришь, тем отчетливее думается, что именно такое сочетание – простоты и таланта – уже само по себе заслуживает наград.

36-летнего Войцеха кущей называют в Польше литературной звездой, имеет будущее. Его ценят и как талантливого литератора, и как человека, внимательном к людям. В недавней киевской разговоре с ним я имела возможность убедиться, что на то есть все основания. А наш разговор произошла такая.

- В Украине практически нет литературной награды, которую воспринимали бы престижную во всех средах. В Польше Ты состоянию на 2004 год получил немало славных литературных наград: Паспорт Политики, награду «NIKE», как бы не получил премии Костельских … Что для Тебя – и вообще для поляков – означают все эти отличия?

– Когда я получил премию «NIKE», то была единственная весомая литературная награда в Польше, учитывая сумму, предназначенную победителю, а также на интенсивную рекламу в медиа. Это была громкая премия и столь значима для продажи книги, даже тот польский читатель популярной литературы, который раз в год, от праздника к празднику, выбирался в магазин, когда не знал, что купить, выбирал книгу, получила награду «NIKE». А в последние два года то неистово быстро одно за другим возникают другие литературные награды, и к тому же они имеют растущие денежные номиналы. Появилась премия «Angelus», награда города Гдыня, Вроцлаве возникла награда «Silesius» – финансово весомая, это 200 тысяч злотых. Эти награды тем предназначены и для иностранных авторов. Скажем, премию «Angelus» первым получил Юрий Андрухович, вторым – Мартин Поллак, а ни один поляк его до сих пор нет. Ну, а учитывая то, что премий увеличивается, несколько рассеивается их медийное значение. «NIKE» – как и первое отличие, вокруг которой всегда было столько внимания, немного сохраняет свой статус.

Фундаментальным значением этих наград является то, что они дают возможность заниматься профессиональным сочинительством. В Польше есть несколько авторов, живущих с письма; преимущественно это авторы популярной литературы. Ну, а для автора, который приходит ниоткуда и получает за дебютантску, одну из своих первых книг почтенную награду, она становится как финансовый «укол», некий импульс. То вокруг него – а собственно, рынок – начинает вращаться, и он начинает мочь профессионально заниматься литературой. Поэтому финансовый аспект очень важен, потому думаю, что писательство действительности является специальности. И наконец, человек должен писать не так себе отрывисто, по несколько часов, когда есть время и когда возвращается из офиса, а целостно. Стипендии, литературные награды в наших условиях немного это делают.

- Можешь сказать, что с момента получения «NIKE» для Тебя началась карьера писателя – именно как карьера? И Ты вообще нуждаешься ее делать или Твой образ жизни называется то по-другому?

– Мне говорится о писательском специальность. К «NIKE» было довольно сложно. Я уперся, что буду жить с письма, и удерживал из него семью, а значит, должен очень много писать. Я был одновременно кинокритиком, киносценаристом, писателем, фельетонистом – то есть писал в очень многих плоскостях, чтобы заработать на жизнь. Парадокс заключается в том, что премия зато дала мне возможность не писать. Возможность ждать момента, когда почувствую, что вот – снова нуждаюсь письма. Понятно – в непринужденный способ. Из этой потребности начала рождаться некая новая проза. Если бы не «NIKE», я, вероятно, на несколько лет меньше мог бы жить с этой книги, а она в течение этих четырех лет выдержала в Польше уже три издания, и на сегодня в целом продано 120 тысяч экземпляров. Теперь ее к тому же переведена уже на 16 языков.

- О Твою книгу «говнюк» часто говорят как о «повесть, болит, но я предпочла бы назвать ее« повестью о незрелости ». Как возникла эта «антибиография» и откуда взялась такая дефиниция? Знаю, что на это произведение повлияло «Биография» Томаса Бернхарда.

– Бергнард был непосредственным стимулом к ​​письму, но в целом было довольно много вещей, которые меня к нему поштовхнулы. Я хотел написать антифилистерску книжку, потому антимещанский – это было бы мало и немного ложно, потому что я всю жизнь живу в городе и не является удаленный от потребностей обывателя. Меня воспитали в мещанской культуре, и я тоже от нее завишу. Мещанскую культуру понимаю как набор определенных зависимостей, близость определенных благ культуры и определенное потребительское к ней отношение. Потому потребления благ даже той, «высокой» культуры тоже является своеобразным консумпционизмом. Иду купить музыкальный диск к магазинчика за 15 минут ходьбы от дома, иду в кино или куда на концерт. Могу участвовать в том всем, что происходит, могу со всего выбирать, могу делать или не делать – в этом очень много мещанского потребления.

- Согласись, что в таком измерении оно не хуже …

– Не хуже, но … но я к нему тоже причастен. Я не могу поступить, как, скажем, Анджей Стасюк, который поселился где на конце света и вместо всей этой кинематографии и театров имеет вид из окна на какие безлюдные холмы …

Поэтому, наконец, я написал антифилистерску книгу и описал явление нового польского обывательства, показал, откуда оно берется и как в микромасштабах возникает некий домашний тоталитаризм. Как один самец альфа, вожак стаи, подчиняет себе всех и словно отбирает у всех возможность нормально жить.

- Тебя часто сравнивают с Гомбровичем. Ты сам мог бы себя с ним сравнить? На это есть основания?

– Гомбрович является для меня самой иконой польской литературы. Это найчудесниший автор, всегда меня вдохновлял. Если я часто в какой-то более или менее скрытый образ стараюсь следовать его в автоирония субъекта или в типе языка, если я где иду той тропой, которую он проложил, то могу только радоваться, что это воспринимают некритически, не комментируют, что я его подражаю ли его эпигоном. Так же с Бернхардом, который очень мне важен.

- С кем из польских писателей Тебе интересно вести литературный диалог?

– Не знаю, это диалог … Но есть несколько очень важных для меня авторов, важных под обзором изобретение нового языка. Скажем, поэзия и проза Мирона Бялошевского имеет такой сорт лингвистической свободы, которая позволяет слушать каждое предложение и взять с него больше. Так же вслушаюсь в Марианна Твардовского, которого немного подзабыли и сейчас, когда уже прошло много лет, заново открывают между Гомбровичем и Бялошевским. Примерно тогда же, в 1950-х, когда Гомбрович публиковал «трансатлантики», Твардовский тоже выдавал свой эмиграционный роман. Эти авторы важные мне именно ввиду их живую речь, что является очень поэтическим, хотя эти авторы писали в основном прозу, за исключением Бялошевского, имеющий поровну и прозы и поэзии.

Мой идол с юношеских лет, к которому я постоянно возвращаюсь, и тут мне говорится скорее о его духовную позицию, а не о том, что он написал, хотя, думаю, он тоже является хорошим прозаиком, – это Виткацы. Это фигура, которая, учитывая меру своей беспардонности, манифестування своего гения, тоже была насквозь антифилистерскою фигурой. Наконец, об этом свидетельствует и стиль его жизни. Он отослал жену в Варшаву, а сам жил с матерью, имел уже 50 лет, и в своем очень мещанской, обывательской Закопане пытался сделать свой театр одного актера, собственно, театр жизни. Это необычная фигура. Наконец, мой выбор – что я всю жизнь живу в Силезии, в месте, которое не является привлекательным и не является тем местом, о котором можно было бы сказать, что это святыня авангарда и нового искусства, – чем немного похож. Шленск и Хожув, где я живу, – это провинция, и то провинция специфическая, рабочая. Там нелегко жить, и я сам уже чувствую немного уставшим.

- Твоя самая первая книга была поэтическая. Или чувствуешь время потребность вернуться к писанию поэзии?

– Но я постоянно пишу поэзию! Все мои повести – это сборники стихов. Над какой поэтической строфой в повестях я порой работаю по полдня, и если бы какой абзац расписать поэтично, он совершенно спокойно мог бы функционировать как стихотворение. Из таких абзацев можно было бы составить несколько солидной сборников поэзии. Вижу, как делают стихи мои коллеги по перу; их стихи – это расписана на стихи проза. Порой у них совсем нет никаких поэтических средств, никаких метафор … Это как некие фрагменты действительности, разбитые на строфы.

Думаю, что проза не исключает поэзии. Речь не идет о том, чтобы писать поэтическую прозу или прозаические поэмы, потому что это также будет проза. Речь идет о другом подходе к языку, когда пишешь так называемым «нулевым стилем». Несколько на второй план отходит фабула, и заботишься о том, чтобы предложение звучало, было музыкальное и мало какой ритм и внутреннюю рифму. Это важно. Я иногда пишу так, что считаю по пальцам склады – думаю, это не совсем нормально для прозаика. Поэтому думаю, что я не перестал быть поэтом.

Вижу, как легко теперь в Польше писать стихи и как это делает огромное количество поэтов молодого и среднего поколения, следствием чего является некая «нишовисть» поэзии. Они словно пишут сами для себя, и им этого достаточно. Имеют свои фестивали, свои издательства, свой внутренний оборот, но есть очень мало авторов, которые могут пробиться сквозь эту стену и писать стихи, действительно что-то значат для культуры в целом.

- Чем вообще в Польше отличается статус поэта и прозаика?

– Польша является страной больших вищив: Мицкевича, Словацкого, Норвида … Именно ввиду того, что это нация, которая имеет большую поэтическую традицию, образ признанного поэта ассоциируется с какими прижизненными лаврами. Когда же речь идет о классиках, они фактически имеют статус святых. К одному прозаика нет такого благоговейного отношения, они не имеют памятников при жизни, как должен Милош или как теперь автор легких афористических стишков Вислава Шимборскую. Несмотря них – она ​​все равно большая поэтесса. Ни один прозаик не является таким большим авторитетом, как вищ. Прозаик может быть мастером ремесла, может быть мастером фельетона. Но в Польше не прозаики становятся вищамы.

- Ты чувствуешь, что должен писать новые и новые книги, чтобы оставаться присутствует в литературном пространстве, Ты в нем уже прочно есть?

– Я уже говорил, что после «говнюк» некоторое время я не должен был писать. Я писал какие-то глупости в газеты, но скорее для того, чтобы не забыть, как это делается. Надо, чтобы был такой тренинг, и писать нужно ежедневно. Пусть это будет частный дневник или фельетон. Я даже как-то каждую неделю в течение года писал фельетоны о футболе. Главное не потерять уверенности письма. Но я не чувствовал, что могу написать то, что могло бы быть такого же уровня, как «говнюк». Только в прошлом году я начал писать сценарий, окончил его в конце года, и вот теперь, когда фильм уже снимают, я добрался до новой повести на основании этого сценария. Голод письма послужил причиной того, что я каждый пишу по несколько часов, и вот теперь уже ее заканчиваю. Ежедневно встаю в шесть утра и пишу фактически до обеда, часто даже заставляю себя это делать. Даже если это будет только одна страница, если есть плохой день, то все равно должен 6-8 часов сидеть за компьютером, не иначе.

Пишу ее наперекор тому стилю, с которым меня ассоциируют; наперекор сборнике рассказов «Widmokręg», которая является чувственно-романтически-эротической, а в том, что пишу теперь, изысканные эротические сцены выполнены скорее на уровне Эльфриде Елинек. Это повесть немного экспериментальная. Пишу ее в настоящем времени, что несколько нетипично, и отдельными сценами, следовательно монтаж в ней вполне фильмовый. Нет плавных переходов от сцены к сцене. Они где прерываются, где начинаются, и «сшивать» эти сцены должна читатель. Не знаю, как эта книга пойдет, но действительно рад этим экспериментом, ибо говорю в ней совсем другим голосом, чем тот, который я себе был поставил. Теперь я полностью отошел от предыдущей дикции.

Ну, а на лето я запланировал себе еще одну повесть, и уже имею подписанное на нее соглашение с издательством «WAB». Это будет совершенно новая история, в поэтике магического реализма, и то классического, Маркесивского. Повесть о Татры. Татривски «Сто лет одиночества», только вложены не в сто лет, а, скажем, в двадцать.

- Кроме того, что Ты есть писателем и сценаристом, знаю, что Ты писал кинокритику. Ты еще ее пишешь и мог бы писать литературную критику?

– Я написал несколько рецензий на книги, которые мне очень нравились, но не мог бы постоянно писать литературную критику, потому что я сам является писателем. Как по мне, такая ситуация – увы, достаточно частая в Польше – попахивает вонью: когда молодой прозаик, выкраивая себе место в литературе, пишет критические рецензии на своих конкурентов в газетах, а потом сам публикует прозу. Я этого не выношу и считаю, что это вообще неэтично. Поэтому я сосредоточился на кинокритици, и писал ее, пока сам не написал сценария. Из своих рецензий на фильмы я тоже сделал книгу. А теперь раз в месяц пишу журнала «Zwiercziadło» о старые фильмы. Это не текущая критика, и она вовсе не касается того, что происходит в современном польском кино; и она также не является устранением конкурентов. Порой даже пишу об украинском кино 1930-х – очень его люблю. Наверное, из этого тоже книжка – где-то между повестями, она задумана скорее как книга-документ. Немного стесняюсь такой своей деятельности, но она тоже нужна, чтобы не слишком витать в своем авангардной мире. Порой даже пишу фельетоны о кино в журнал для женщин: зачастую о фильмах, которые они все равно никогда не смотрят.

- В Киеве Ты совместные чтения с Виктором Ерофеевым, Францем Годяком, а также с Юрием Андруховичем. Ты читал то из произведений Андруховича?

– Да, я читал «Двенадцать обручей» и фрагменты «Московиады», печатные в журнале «Literatura na świecie». Мне нравится, как Андрухович пишет. Он имеет динамическую фразу, динамическое письмо и хорошую атмосферу произведений. В них много пьется и постоянно идет какой-то интересный карнавал. Мне это нравится. У него нет той преувеличенной экзальтации, в которую все чаще впадает литературный и духовный собрат Андруховича в Польше, Анджей Стасюк. Мне кажется, что Андрухович является лучшим эссеистом, чем Стасюк, и не прибегает к таким временем претенциозных «ометафизичнень» найзадрипаниших мест в Карпатах, как Стасюк.

- Ты впервые в Киеве? Какие есть впечатления от города?

– Я здесь впервые, но впечатление у меня не самые лучшие. Архитектурно город на меня просто давит. На Крещатике безумно много этих огромных и крепких соцреалистических зданий. Кое-где всплывают красивые места и замечательные церкви, но когда читаю, сколько церквей и домов было в нем сознательно истреблено, получается, что это очень израненное город. Читаю о том, что здесь было за коммунистов и как выглядел Майдан Незалежности, представляю эти гигантские памятники и думаю, что теперь уж лучше, чем было. Я вообще плохо чувствую в больших городах, где много пробок на дорогах и мало пространства для пешеходов. Пока мне здесь не слишком свободно дышится и не знаю, дальше чувствовать лучше.

- Ну, держись. Надеюсь, что хотя на всех Твоих здешних чтениях все будет хорошо.

Беседовала Богдана Матияш

Благодарим за помощь в организации интервью Польскому Института в Киеве и в частности Ольге Клименко.

---

Оставить комментарий

Имя (обязательно)

Почта (не показывается) (обязательно)

Сайт