Виктор Николенко
Так же как существуют тексты, которые хочется посмотреть, листать, перечитать снова, существуют и книги, достойные того, чтобы о них еще не раз поговорить. Кажется мне, что переведено издательством «Дух и литера» итоговое издание студий одного из ведущих исследователей творчества Бруно Шульца – Ежи Фицовского – относится именно к такому ряду. Поэтому, несмотря на то, что «первый звонок» на премьеру рецензентов «Литакцента» уже прозвучал ( Федор Шепель. необозримые Шульцландия, или Книга о странном писателя ), позволю и себе добавить реплику в литературно-критического полилога. И хотя разговор «вокруг Фицовского» будет вестись уже во второй раз, но – не о том же.
Потому что меня будет интересовать не только то, что, собственно, поместилось между переплетами «Регионов большой ереси …»: не указатели «Содержания», и не разметка заголовков. Так, на страницах 118-119 автор пересказывает жизненную историю Самуэля Либерверта, одного из любимых Шульцових учеников. И я почти уверен, что читатель прилежный, читатель придирчивый и пристальный, взяв книгу в руки, тоже ею заинтересуется и, более того, решит, что она значительно стравниша в изложении прекрасного стилиста Фицовского, чем в моих «записках из подполья». Позвольте не приступать к непомерному труду хранителя историй: я боюсь перепутать жанры и подменить рецензию ксерокопией. Пожалуй, соблазнительней попробовать проложить собственный маршрут текстом, тем более, что книга Фицовского дает для этого безмерность пространства. Я имею желание понять не только то, что вошло в книгу, но и что туда не попало, и что – по нашему желанию – может там появиться. В профессиональных ученых есть традиция – прежде чем начать «основную программу», встругнуты фундаментальную преамбулу – очертить, сформулировать или затронуть проблему. Неуклонно ее соблюдая, ставим (!) Основополагающее вопрос: что же произойдет, когда Вы прочтете «Регионы большой ереси …»? И – что случится, если Вы их обойдете? И на этом – хватит толочь воду в поступлении.
Кому довелось держать в руках какую-нибудь из «Историй дооктябрьской литературы», пожалуй, согласится: литературная история часто отступает под давлением истории общественно-политической. При властной фильтрации культурного дискурса как должна выглядеть история, претендующая на объективность? Если показаться на метафоры, она кажется мне книгой со многими пустыми страницами, где – больше места для примечаний, чем для печатных знаков.
Долгое время место Бруно Шульца в истории литературы было именно на тех, не заполненных листах. Публикации о нем в польском литературоведческом дискурсе стали регулярно появляться лишь с середины 60-х годов. За пределами славянских стран «перезагрузки» «шульцианы», нагло прерванной в начале 40-х годов ХХ века, произошло несколько раньше. Еще в начале 60-х годов выходят переводы различных произведений писателя в США, Англии, Западной Германии, Норвегии, Дании и др. – он становится персонажем, существенным не только для регионального литературного процесса, но и в мировом масштабе. С тех пор Шульц постоянно присутствует в горизонте западных славистических литературоведческих исследований как одна из ключевых фигур центральноевропейского модернизма. В Украинском культурном пространстве первые упоминания о писателе появились только в конце 1980-х годов. Вообще история изучения творчества Шульца насчитывает уже почти полвека (а если принять во внимание критическое наследие его современников, то и больше) и состоит на солидную библиотеку. Поэтому возникает потребность осмотреть пройденный путь с Оглядываясь, попытаться суммировать полувековой упражнения в «шульцознавстви».
В «Регионах большой ереси …» Ежи Фицовский пытается осмыслить собственный литературно-критический наследие и открыть его общем перепрочтение: «представленная здесь сборка – то summa моих шульцивских жатвы, трофеев и находок, отчасти представление наиболее существенных соображений и выводов. Я вовсе не зарекаюсь, что уже ничего не добавится к той summy, хотя и этого исключить не могу ».
Под одной обложкой собраны ряд очерков, эссе, а также – несколько больших трудов, написанных и изданных в разные годы, на разные темы и разные потребности. Со времени выхода первой обзорной студии Фицовского о Бруно Шульца – «Регионов Великой Ереси» (Краков, 1967) – прошло уже более четырех десятков лет. В течение этого периода литературоведческая мысль успела пережить «эпоху» теории, которая выработала новые стратегии чтения и интерпретации. За это время произошли переоценка культурного наследия прошлого и открытие многих неизвестных моментов литературной истории. С тех пор кардинально изменились контексты, в которых читают и исследуют произведения Бруно Шульца. И, в таком случае, чем для нас является «Регионы Великой Ереси и окрестности», написанные значительно раньше и переведены только сейчас? Самоповтором, попыткой видсвиження прошлого? Ретроспекцией, возвращением ad fontes? Подведением черты? Или репликой вдогонку современным студиям? Не могу дать ответа, наверное, все вышесказанное имеет долю правды. И вы будете иметь долю смысла, если укажете, что критический аппарат неточен, а методология – несовершенна. Но так же правы, считая, что в эссе Фицовского изложены глубокие и меткие наблюдения, провоцируют на дальнейшие размышления. И первое и второе – трудно отрицать, поэтому главное – с высоты нашей современной литературоведческой культуры (!) Не смотреть только в одну сторону.
Хитросплетения целей и замыслов, обстоятельств и толкований открывают перед читателем горизонты собственных чтений. «Регионы Великой Ереси …» – книга, стоящая на только учитывая значимость ее действующих лиц. Когда только начинаешь знакомство с ней, приходит мысль, что, если существуют сюжетные литературоведческие книги, то тебе в руки попала именно одна из них. Мнение Фицовского балансирует на грани фактов и фальсификатов, утверждений и предположений; эта научная игра в классики делает сборник интересным и легким для чтения. Это исследование, которое совсем просто перепутать с расследованием и какое именно пытается постоянно переступить черту.
Ведь большую часть книги посвящена не столько рефлексия по поводу творчества Шульца, сколько текстологический и биографическим изысканиям, нащупывания почвы для более сущностной анализа его собственно художественной деятельности. Действуя таким образом, Фицовский убивает одним выстрелом сразу двух зайцев: во-первых, ему удается отчасти реконструировать утраченный контекст, в котором проясняются непонятные время аллюзии или метафоры Шульца, во-вторых, таким кружным путем он приближается к устоев шульцивскои мифопоэтики – прочного свя связи с genius loci родного писателю Дрогобыча. Скрупулезному глазу аналитика Фицовский предлагает богатый материал для анализа, постепенно заполняя пустую плоскость фактографии воспоминаниями, текстовыми находками, гипотезами. Когда только начинаешь читать, может показаться, что это – один из экземпляров жанра «очерка жизни и творчества», так часто эксплуатируемого, и благодаря этому – успешно здеградована. Внутреннее нежелание раз перелистывать щедрые россыпи тиражируемых определителя – от «непреходящего стоимости» к «стилистической сноровки» дает себя знать: после первых тридцати страниц я был настроен менее скептически.
И ошибся. Ибо если погружаешься в текст Фицовского дальше, понимаешь – это не писана «под копирку» агиография в рамках литературного портрета. Это нечто совсем-совсем другое. Это только на первый взгляд можно перепутать внимательного реставратора Фицовского с скучным старомодным хроникером. Автор «Регионов Великой Ереси …» тщательно собирает воедино все детали, снова и снова углубляется в дополнительные объяснения, отбегает мнением в заблуждение – только для того, чтобы снова вернуться к тому самому факту или утверждение и неожиданно раскрыть его с другой стороны. Объяснить это можно, наверное, не только большим пиететом исследователя перед предметом собственного творчества (что часто сказывается в авторской чрезмерной экзальтированности), но и выработанной за годы исследования творчества Бруно Шульца «профессиональной привычке перестраховываться и проверять.
Ведь в самой книге Фицовского читатель найдет немало примеров, когда азбучная истина в один момент превращается в недостаток, когда догадка оборачивается ошибкой, когда спустя годы приходится исправлять неточности, допущенные ранее. Неясность, загадочность, завуалированность биографии Бруно Шульца и оригинальность его поэтики, кажется, выработали у польского исследователя особое чутье достоверности. И поэтому каждая его публикация и любое критическое наблюдение разворачиваются в интригующие истории поиска, проб и ошибок. Постоянное стремление самоверификации, внимание к своим аргументам проявляют высокую культуру Фицовского-гуманитария, его повышенную требовательность и ответственность достоверности текста, выходящего из-под пера. Благодаря этому «готовый продукт» Фицовского – висковартисний, а на его текстологические комментарии или примечания можно сослаться как на проверенные собственноручно источники. Впрочем, тот, кто сомневается относительно полученных результатов, может убедиться во всем сам: автор из своих открытий не делает секретов. Когда он публикует комплексы писем Шульца, то подробно документирует процесс их поиска; когда приступает к анализу графики польского автора, обязательно подает «предысторию» ее создания. Благодаря этому читатель, если он несогласный с выводами автора, может самостоятельно пройти по тому же маршруту и посмотреть: не взял исследователь слишком сторону? Или не выбрал себе легкую дороги?
«Регионы Великой Ереси …» не открывают нам мира Бруно Шульца – на сегодня осталось мало документальных свидетельств об этом участке пространства. Они его именно реставрируют. И потому, возможно, критику покажется, что Фицовский слишком дотошный в самоконтроле, что он перегружает текст библиографическим трачинням. Однако, если учесть, насколько мало до сих дошло сведений из тех времен, то, что даже сохранено пор известное преимущественно только в узких кругах специалистов, становится понятной скрупулезность исследователя. Масштабный произведение Ежи Фицовского – это не домен литературоведческой аналитики, а попытка литературно-критической репрезентации Шульца. Очевидно, что автором руководило желание утривалиты найдено, открыть его для широкого читателя, вдохновить на дальнейшие поиски.
Возможно, именно в этом стремлении – истоки определенной эклектичности «Регионов Великой Ереси и окрестностей». В книгу включены работы, касающиеся различных сторон творчества и жизни Бруно Шульца – от биографических очерков к личной переписки. Поэтому, когда читать отдельно взятые эссе, может сложиться впечатление, что они упорядочены произвольно. Однако в контексте всей истории шульцознавчих студий автора такая «расхлябанность» получает свое обоснование. Перед нами – удобный литературно-биографический путеводитель, контурная карта Шульцового универсума.
Скорее всего, именно «представительские» намерения автора – причина того, что собственно литературно-критической составляющей в книге отведено второстепенную роль. Мнение исследователя и в «Регионах Великой Ереси», и в «окрестностях Цинамоновый магазинов» (названия двух больших работ, вошедших в издание) застановлюеться далеко чаще над проблемами генезиса художественной системы Бруно Шульца, чем над ее интерпретацией.
Джон Апдайк провел параллель между фигурами Ежи Фицовского и Макса Брода, отметив, что первый стал для Шульца таким же герольдом, как Брод для Кафки. Соответствий можно искать и дальше: Жене и Сартр, Лотреамон и Бретон Все названные «патроны» литераторов содействовали тому, чтобы последние заметили, стимулировали издания и рецепцию их произведений. Но в литературных экспозициях Брода, Сартра, Бретона, Фицовского есть и более глубокая родство: они все пытаются обеспечить этим писателям место в каноне. И в таком порыве прибегают иногда к категорическим надинтерпретаций, подменяя свойственные концепты творчества художников слова определенным идеологическим конструктом. Демистификацию такого конструирования можно увидеть, например, в известных эссе Батая о Жене (критического относительно толкования Сартра) или Кундеры о Кафке (где он переоценивает начинания Макса Брода).
Подобную чрезмерную экзальтированность в стремлении ввести Шульца в канон польской литературы можно забросить и Фицовский; она иногда приводит его к интерпретационных искажений и в первую очередь является причиной того, что «слепое пятно» (в смысле где Мана) критической рецепции исследователя довольно ощутимой. В «Регионах Великой Ереси …» не менее важным лицом, чем Фицовский-реставратор, есть и Фицовский-мистификатор. Он продуцирует свой, исследовательский мономиф творчества Шульца.
Возможно, поэтому большинство его замечаний касается не столько поэтики, стилистики или тематики Шульцовои прозы, сколько ее генеалогии. В первую очередь Ежи Фицовский рассматривает произведения писателя как авторскую версию Великого Мифа, и толкует ее, опираясь на предпосылки, в чем близки к теории архетипов и мифологической критики.
Впрочем, он, по ридкicнимы исключениями (например, эссе о фетиши в Шульца), не приступает к рассмотрению мотивно-тематических комплексов этой прозы, а ограничивается описанием магистральных особенностей поэтики польского писателя. Будут искать у Фицовского, например, детального словаря Шульцових метафор, пожалуй, разочаруется. Кто не верит в культурно-исторический метод исследований, вероятно, тоже квалифицирует выводы Фицовского как условные и поверхностны. Впрочем, несмотря на несовершенство критического аппарата автора, нельзя отказать ему в гуманитарной интуиции и проницательности наблюдателя. Например, его изложение о родстве метафоры и метаморфозы в произведениях Шульца – аргументированы и интересны. Таких находок в «Регионах большой Ереси и окрестностях» – действительно немало, однако я не могу согласиться с мнением рецензента Федора Шепеля, что «книга удивляет [...] смелым и неповторимым трактовкой творчества Бруно Шульца".
С моей точки зрения, толкование Фицовского более или менее полно укладывается в несколько главных, лейтмотивних идей сборника: о мифотворчество, метафоричность прозы, архетип детства, креационизм, виталистичнисть, сюрреалистичность метафорики т.д. Эти утверждения (несомненно, по-своему дельные), не получают детального опоры на широком материале и не рассматриваются во всех присущих им последствиях. Такое впечатление, что Фицовский умело и тщательно фиксирует только узловые моменты затрагиваемой проблематики, не прибегая к углублению во побочные сюжеты. Хотя, надо сказать, такие догадки исследователя – в основном правильные и неоспоримы, и они на сегодня стали уже почти азбучная истина «шульцознавства».
Фицовский основном останавливается на общих вопросах: соотношение между творчеством и биографией, основы психологии творчества, онтологическая достоверность художественного произведения и т.д., таким образом лишь очерчивая поприще деятельности для будущих литературоведов. Стоит пожалуй, отнести автора к так называемым «импрессионистических» критиков, которым важна не только «аналитика», но и собственно эстетическое впечатление от текста. Интерпретация Фицовского – где на грани научного анализа и субъективного прочтения, она соскальзывает в беллетристические и есеистски регистры. Такая смесь, конечно, делает чтение интересным для массового читателя – однако, возможно, ценой уменьшения собственно научной глубины.
Но, может, именно ценой такого поворота автор достигает своей цели – ввести Шульца в канон, сделать его объектом рецепции, обратить внимание ученых на эту, несомненно, выдающейся личности. То, что это его важная амбиция, сомневаться вряд ли можно: в книге более чем достаточно полемических реплик и гневных обвинений в адрес всех, кто, по мнению Фицовского, «оскверняет» память классика польской прозы (в некоторых моментах здесь, как на мой читательский вкус, пыл автора побуждает его к простым зводин счетов – например, с Артуром Сандауером). И именно желанием Фицовского составить согласованную литературно-критическую репрезентацию творчества Шульца я объясняю определенную односторонность его интерпретации: он упорно не замечает тех моментов, которые не согласуются с его центральным концептом Шульца-мифов. Не замечает сквозной иронии этих произведений, раздвоение рассказчика «Цинамоновый магазинов» и «Санатория под Клепсидрой» на две роли – взрослого и ребенка; игнорирует их интертекстуальность; считает, что миф Шульца не содержит никак знаков современных религиозных традиций, а находится словно в полной автономии т.д. Бесспорно, это все – не так, однако следует не просто фиксировать факт этого отсутствия, но и задумываться над его причиной. И тогда именно такая конфигурация книги, такое течение логики автор становятся понятными. Тогда вы осознаете правила игры, и сможете спросить – а почему же автор не стал выходить за пределы выбранной методологии? Почему он никогда не попытался прочитать произведения Шульца в постколониальном контексте, игнорировал их психоаналитические интерпретации, практически не прибегал к компаративистских инструментов (кроме спорадических сопоставлений с Кафкой)? За недостаточной осведомленности, например, в мировой литературе? Так как он «не занимался» (это опять цитата из рецензии Ф. Шепеля) этими вопросами? Вряд ли.
Телос цієї книги, як ми уже, не раз писали – зовсім інший, і тому автор зосереджується на механіці внутрішнього, на позір герметичного художнього світу Шульца, не вділяючи належної уваги «зовнішнім» впливам та реляціям. Через це її, мабуть, варто сприймати не як підсумковий компендіум, а як вступ до шульцознавчих студій. На фактах та історіях, збережених зусиллями Єжи Фіцовского, ми можемо сьогодні спирати власні інтерпретації; на його здогадах – орієнтувати власні розмисли; на сторінках його книги – знаходити місце для власних рядків. Починаючи від «Регіонів Великої Єресі…», можемо далі й далі заглиблюватися у світ цієї прози чи, навпаки, відбігати на його околиці. Таких досліджень у західній критиці – уже чимало, і та «загублена» Фіцовским (за Шепелем) типологічна паралель із міфологічним реалізмом уже не раз аналізована – із останніх спроб візьміть хоча б збірник «(Un)Masking Bruno Schulz» (Амстердам – Нью-Йорк, 2009). Тепер завдяки «Регіонам Великої Єресі…» українскі дослідники теж мають достатній ґрунт для самостійних розвідок. Вірю, що вони – з'являться.
Добре, однак, що такі переклади приходять у нашу культуру. І, прочитавши цю книгу, відчуваєш вдячність – як до людей, що причетні до її творення, так і до тих, хто готував її перевидання українскою. Я все-таки не можу згодитися із Ф.Шепелем і вважаю, що її призначення – не в тому, щоб дозволити нам контрабандою на плечах Шульца протягнути у світовий контекст українских класиків, змусити польских істориків літератури згадати про декласифікованого ними за «Поета зради» Франка чи побавити власну національну гордість. Вона насамперед дає перспективу, погляд іншої культури на унікальну регіональну ідентичність Шульца – і в цьому долає нашу культурологічну обмеженість. Вона є тлом для палімпсесту – і критичного, і культурологічного, і хронологічного.
І її поява у українскому контексті навіть через півстоліття – насущна й актуальна. Бо бувають книги, що як і листи, надіслані «до запитання» – вони з'являються у іншій традиції як необхідність, і відкривають перед нами горизонт можливості. Та тільки з власної потреби ми можемо справді наблизитися до цих текстів та узяти із них щось цінне. І тільки, знову-таки, з власної потреби можемо відповідати на ці «листи». «Регіони Великої Єресі та околиці» – саме з таких.
Езра Паунд сказав, що справжня література – це новини, які залишаються новинами. Ввважаю, що це твердження не менш справедливе й щодо «справжнього» літературознавства. І, в такому разі, у часі дозвілля сягніть по книгу Фіцовского: у нього для вас є добрі новини.