Василий Слапчук: «… Мир – это латентная глобальная война»
Василий Слапчук относится к тем немногочисленным современных писателей, которые снискали себе имя исключительно благодаря текстам. Он не делает промоции книг, не ездит с презентационными турами, а до получения Шевченковской премии (2004 г.) выдавался лишь в маргинальных издательствах (так вышла вся его прежняя поэзия). О его понимании литературы, в частности прозы, об отношении к собственным произведениям и читателей, о том, над чем работает луцкий писатель – это интервью.
- Василий, в одной из своих рецензий Вы прибегаете к такой игре: сначала вздыхаете – мол, и что те нобелевские лауреаты себе позволяют, – а затем, так сказать, себя поправляете – все-таки сначала они себе это «позволяли», а уже потом попали под прицел Нобелевского комитета. Но я не о Нобеле. Вы, я должен сказать, тоже не очень почтительно относитесь к литературе. Один наш трудяга пера еще несколько десятилетий назад говорил: «Литература – это Храм!", А Вы вот в «Краткой стрелке женских часов» пишете: «Литературная работа напоминает мне проститутку, которая пошла к мастурбации»! Вы можете оправдываться, что это не Ваша точка зрения, а лишь одного из многочисленных героев, но Вы имели все права (авторитет Шевченковской премии помог бы) такому герою-негодяю заткнуть рот …
– Заметьте, что эту недопустимую аналогию проводит не главный герой, а его приятель, который, возможно, не любит литературы в целом или же относится предвзято к украинским частности. Относительно того, чтобы заткнуть негодяю рта: ему оппонирует мама главного героя.
… Наверное, вполне закономерно тезис «Литература – это Храм» другой трудяга пера покров антитезой, уподобив литературу в уборную. Думаю, литература предоставляется, чтобы ее использовать и так и сяк. Если бы меня поставили перед выбором, я выбрал бы Храм. Согласитесь, приятнее находиться среди жрецов или монахов, вдыхая аромат каждение в Храме, чем безвылазно тусоваться, извините, с засранцами в общественном клозете. Однако не все так однозначно, ведь, как известно, и храм можно превратить в пещеру разбойников, а уборной, если верить японскому писателю Танидзаки, бывают обустроены так, чтобы в них можно было отдыхать душой …
- Если вернуться к той первоначальной тезиса – что себе позволяют лауреаты, – то я бы хотел, чтобы Вы высказались по поводу того, есть все-таки какие-то ограничения, то есть нечто такое, чего прозаик не имеет себе позволять. Например, не быть пафосным. Не вводить в свое произведение значительных доз публицистики. Не обращаться слишком свободно с фактами. Вот можно, скажем, печатать вымышленное интервью с реальным лицом? (Если дадите положительный ответ, то дальше я уже и сам могу за Вас отвечать … ☺) Это все я для примера говорю, не на основании Ваших текстов. Меня просто интересует, существуют ли качество ограничения, с Вашей точки зрения.
– Бесспорно, ограничения существуют, но только те, с которыми вы считаетесь. Следующие универсальных правил. Мне кажется, прозаик может позволить себе все, за что готов отвечать. В том числе и вымышленные интервью. Конечно же, если не боится, что «реальное лицо» привлечет его к суду или предоставляет ему по морде. Впрочем, современная мораль и современные технологии позволяют трансформировать, с последующим ретранслюванням, пощечины по морде в аплодисменты. Все это – лишь форма рекламы, которой, как выяснилось, писатель также нуждается. У меня отсутствует список запретов, в своей практике я исхожу из мысли, что писателю позволено все. Однако, как писал апостол Павел, все мне позволительно, но не все полезно. В своих действиях я руководствуюсь не запретами, а мотивациями. Скажем, эпатаж для меня неприемлем, поскольку подобный способ самоутверждения кажется мне подростковым …
- Вы принадлежите к тем литераторов, которые умеют писать как просто, так сложно. Многие Ваших страниц написано легко, будто для развлечения, но преимущественно являются так, что тот «легкопис» (термин Виктора Неборака) вмонтирован в какую сложную, философскую структуру. Так мне кажется, могут возникать такие ситуации, что читатель, которого, скажем, интересует только сюжет, в определенный момент поймет, что его водят за нос (сюжет теряется), а другой читатель, который, может, и не против софистикованого письма , просто не дочитает до тех мест, где становится очевидно, что произведение набирает философских обертонов – этого читателя бытовые диалоги интересуют меньше всего. Вы, очевидно, понимаете, что, апеллируя одновременно к читателям с разными вкусами, рискуете …
– Пожалуй, Вы правы. Однако у меня нет никаких причин подделываться под читателя. Я не имею бешеной популярности, которую боялся бы потерять, не имею высоких гонораров, которым бы дорожил – это два основных рычаги, через которые читатель получает возможность влиять на писателя, – мои помыслы заняты только текстом.
В целом же к читателю я отношусь как к своего сообщника и рассчитываю на его понимание. Если и существует некое противостояние, то – между мной и моим текстом …
- Как Вы пишете? Имею в виду, как происходит этот процесс написания прозы. Ибо по поэзии, то понятно, что приходит какая Муза (выпускница училища муз, как Вы шутите в повести «Глобус Украины») и тогда все идет так, как она хочет. А как с прозой: или Вы относитесь к прозе как к труду – ни дня без строчки, – или пишете только тогда, когда действительно не можете не писать?
– Рискую показаться неполиткорректным, однако любое чрезмерное вдохновение в любом деле меня отпугивает. Безответственно полагаться на вдохновение, если ты не способен им управлять, это самоусування. Для украинских писателей особенно характерна потребность сакрализации собственных текстов и процесса их создания, чтобы у обывателя не сложилось впечатление, что писатель – обычный канцелярский работник, протирает локти свивая то неразборчивое на бумаге; писатель желает выдаваться если не пророком, то хотя бы характерником, волхвом , алхимиком … Конечно, в создании текста присутствовала тайна, поскольку слово не только знак, несущий определенную информацию, оно наделено метафизической сущностью.
В слове заложена непостижимая энергия, недаром по Евангелию Слово положено в основу всего сущего. Возьмем тексты молитв, заклинаний, другие тексты, сопровождающие ритуалы различных священных таинств, – они дают основания полагать, что и в основе любого другого текста лежат эзотерические задатки. Такой взгляд на литературу не стоит отбрасывать, однако переигрывать не желательно. Наблюдения свидетельствуют, что наибольшим вдохновением наделены графоманы. Как подметил Андре Жид, из хороших чувств рождается плохая литература. Вдохновение – это лишь побуждение. Оно заставляет писателя творить с чувством легкости. Однако существует целый ряд других факторов (желание прославиться, заработать – расцениваются как отрицательные; положительные: прославить свой народ, продолжить святое дело Тараса Шевченко, Леси Украинские …), которые толкают человека к письменному столу. Уровень письма зависит от выучки, а не от вдохновения.
- Насколько четко представляете себе, когда начинаете писать новое произведение, что получится? Что является стимулом к тому, чтобы начать – некий отдельный образ? может, сразу возникает «идея» произведения, целая «концепция»? Насколько это крутой путь – от зачина к завершению (имею в виду повести, так с рассказами, пожалуй, проще).
– У меня нет какой-то одной системы, которой бы я придерживался. Возможно, если бы я это дело поставил на конвейер, то вынужден был бы разрабатывать некую предварительную «проектную документацию», составлять план и т. д. Я могу сколько угодно крутить эпизоды в голове, проделывая варианты, и получаю от этого удовольствие. Кроме «Осени за щекой» и «Клетки для неба», другие мои прозаические книги («Слепой дождь», «Дикие цветы», «Женщина из снега») в известной степени случайны и, как выразился Евгений Баран, необязательные. Каким парадоксальным образом я откладываю темы, которые считаю для себя главными, и пишу то, что можно толковать (по мультику) «зарядкой для хвоста». Может, потому, что у меня нет амбиций написать какую эпохальную вещь, и я не ставил перед собой подобной задачи. Скорее наоборот, мне хочется написать нечто, что русский язык можно назвать «безделушка».
… Процесс писания выглядит так, будто я не веду героя, а следую за ним. Однако как только я отключаюсь от этого процесса и видсторонююся, я начинаю анализировать и оценивать произведение по совершенно рациональными меркам. Каждое произведение имеет бесконечное количество возможных вариантов развития, автор же выбирает какой-то один, возможно, не лучшее … Кажется, Борхес говорил, что наихудшая та страница, на которой нельзя ничего изменить.
- Я так себе думаю, что эта способность переосмысливать, посмотреть с другой стороны связана с чувством иронии, которое заметно в Вашем творчестве. Особенно иронически (или самоироничного) Вы трактуете литературу (в самих литературных текстах). Часто берете себе главного героя мужчину, который пишет, но подаете его так, что читатель не знает, что именно тот писака пишет, зато мы видим бытовую сторону его жизни. Эта граница между литературой и бытом, так мне кажется, Вас очень интересует. Ваш образ закроюваты текст тоже имеет ироническое начало. Скажем, в разделе, в котором, по всем читательскими ожиданиями – и по названию, и по логике завершения предыдущей части произведения – должно рассказываться о войне, Вы рассказываете об отношениях мужчины и женщины (это в повести «Клетка для неба»); подобным образом отношения мужчины с женщинами вытесняют творчество, которого мы ждали от главного героя («Женщина из снега»).
– Действительно, нам (мне тоже) не известно, что именно те писаки пишут. Возможно, это только попытка выглядеть серьезнее, произвести на читателя впечатление дешевым средством. Они говорят: «Я также писал», или: «Я тоже пишу, – и ждут, что мы в ответ подними перед собой руки и скажем:« О-о-о! Хотя они могут быть хорошими писателями, которых мы застали во время их отрыва от производства, в момент творческого кризиса, через что им дискомфортно в этом мире, они бросаются из одной крайности в другую, однако сложно определить, это творческие метания, или банальное желание найти спокойный уголок … Впрочем, на все это можно посмотреть проще: эти люди просто живут. Даже писатель не обязательно должен писать, однако жить ему самому. Можно же написать роман о шахтера, который не лазит в шахту, или же лазить туда, когда мы продолжаем сидеть в баре, где с ним и встретились.
Шахтера легко узнать по угольной пылью, что въелся ему в лицо. А у писателя – пальцы веером (привычка к клавиатуре), в консервативных, которые пишут ручкой – три пальца в пучке собраны, будто собираются крест на себя наложить … Иронию можно рассматривать как антивирусную программу или считать ее основой иммунной системы организма. В этом случае ирония работает против чего-то, моя же ирония, как я ее в себе идентифицирую, не противостоит, а поддерживает. Есть я ее расцениваю как конструктивную. Что касается моей писательской логики, не думаю, что она такая уж парадоксальная. Если утром светило солнце, и вы вышли из дома без зонтика, а в дороге вас застал дождь, в этом нет ничего сверхъестественного, конечно же, если это не был дождь из изюминок или сладких леденцов, хотя и такого рода феномены предоставляются для объяснений. Дело в том, что я, перейдя к отношениям мужчины и женщины, продолжаю рассказывать о войне, только более изысканную и более жестокую … Весь наш мир, каким мы его выстраиваем, – это латентная глобальная война.
- Одна из последних Ваших прозаических публикаций – это «Философия войны». Стилистически это произведение отличается от предыдущих Ваших произведений – в отличие от «Женщины из снега», «Клетки для неба» и других он не дает ощущения художественности. Я бы назвал это не «романом» или «отрывками из романа», а «исследованием» …
– … Мне кажется, для периода постмодернистской литературы понятие жанра настолько размыто, что даже Конституцию можно распечатать, назвав ее романом, тем более, что толкуется она так же произвольно …
- … Но только Конституционным судом и теми кнопкодавами, называющие себя «большинством».
В «Философии войны» Вы демифологизуете определенные аспекты изображения войны – говорите о романтизме и пафосность, которых трудно избавиться, об унижении личности как основной принцип любой армии, о том, что поражение далеко не всегда является худшим результатом, чем победа … Вам не приходило в голову написать научную работу о трактовке войны в литературе?
– Хорошая идея. Но, как даст Бог, я наконец разберусь со своей диссертацией, то, думаю, меня еще не скоро потянет к научной работе.
- Как Вы чувствуете себя в рамках диссертационного стиля? Считаете тот стиль, который преобладает в сегодняшних диссертациях, монографиях, оптимальным? Замечаете стилистическую разницу между трудами западных литературоведов и отечественных?
– Мое намерение взяться за эту работу диктовался в первую очередь желанием изменения стиля, необходим был какой-то сдвиг в способе мышления, чтобы выбиться из наезженной колеи … Как читатель, а научной литературы приходится читать много, могу отметить два момента: формируется нечто вроде научного арго , которое может привести к тому, что научные исследования понимать только ученые, кроме злоупотреблением сроками, бросается в глаза умышленно осложнения грамматических конструкций. Но, как мне кажется, страдающих этим или молодые ученые, или те, которым нечего сказать. Западные литературоведы выглядят более раскованными, их письмо обозначено не холодной монументальностью, а дыханием жизни, поскольку они не избегают проявлять личное присутствие в тексте, тогда как у нас автор имеющийся инкогнито, скрываясь за каким неопределенным «мы», будто он представляет целую группу компетентных товарищей .
Однако я взялся писать научную работу, чтобы чему-то научиться, поэтому моя задача не выискивать Ганджи, а аккумулировать позитив.
Беседовал Игорь Котик