Василий Махно
"Moscow, Moscow – забрасывает бомбами, будет вам Олимпиада ого-го-го" – пели мы парафраз из известной песни, которая категоризировалась как антисоветская и за которую можно было вылететь из института.
С 1982 года начали умирать генеральные секретари. Это случалось почти каждый год, и страна привыкла к этому ритуалу. Траурные марши военной оркестры становились единственной музыкой страны, в которой мы жили, но которую не воспринимали. Для нас, студентов 80-х, это не предвещало ничего хорошего, чувствовалась некоторая неловкость: частые траур были связаны с запретом музыки и всевозможных забав. Тогда некоторые даже пострадал: бдительные песиголовцы системы выискивали по студенческим общежитиям и тех, кто нарушал догму у нас секса нет, и тех, кто не соблюдал общегосударственного траура по любым вождем. А такие всегда находились, разогретые алкоголем.
Моя первая поездка в столицу родины – Москву состоялась зимой, в начале 1982 года, когда мы с приятелем (a именно тогда умер Суслов) в плацкартном вагоне поезда «Львов-Москва» ехали и слушали траурные марши. Случилось так, что какая приятелева родственница вышла замуж за москвича, само собой было тогда большим счастьем. Сойдя с поезда на Киевском вокзале, нас встретила и родственница, и мы в метро доехали до гостиницы "Космос", рядом с которым имели жить в старом доме с лифтом, двери которого нужно было закрывать самому.
Еще на вокзале удалось хапнуть морозном московского воздуха вместе с русским языком Коля, давай, блядь, ко второму вагону кричал носильщик в форменной одежде – шинели и фуражке – своему напарнику, и они оба быстро пихали вперед тележки для багажа, продираясь сквозь толпу, который неохотно расступалась. Вокзал был переполнен людьми: одни провожали, другие встречали,
Мы попали в обычную московскую коммуналку с длинным коридором, общей кухней и туалетом. Приятелева родственница занимала со своим нынешним мужем две достаточно просторные комнаты. Он, как оказалось, то бывший летчик ли охранник Сталина, а под ту пору летний и немощный человек, так что их брачный контракт был заключен с двусторонней выгодой: он будет иметь опеку, а она – московскую прописку, а после его смерти – и жилую площадь в Москве.
Живя несколько дней подряд, мы легко настроились на московский ритм жизни: знали карту метра, умели бросать жетоны и проходить к эскалатору, съезжать и выезжать им до поездов и на поверхность. Москва произвела на нас, провинциалов, сильное впечатление, нашу русскую легко узнавали москвичи, спрашивая: с Украйны, мальчики?
В "Букваре", по которому я учился в первом классе, не самой первой странице – трогательный рисунок: Мавзолей и бесконечный поток людей на Красной площади. Этот нескончаемый поток формировался в Александровском саду в течение нескольких часов, а потом всех выводили на площадь, и все направлялись посмотреть на вождя. В стороне Исторического музея была комната для хранения вещей, что, по мнению охраны, составляли некую опасность для вождя мирового пролетариата, даже уже при входе в самого Мавзолея, переодетые в гражданскую одежду гэбэшников, строго следили за каждым, кто входил к Мавзолею. Быть в Москве и не видеть Ленина, это все равно что быть в Риме и не видеть Папы Римского, а поскольку в Рим нас не выпускали, то оставалось удовлетворять Лениным …
Январь 1982 в Москве, типично московский январь: падал снег, держался мороз на уровне 15-20 градусов, город прочитывалось по каким некогда вычитанными или услышанными топонимами: Савеловский вокзал, Белорусский вокзал, станция Ногина, Кремль, собор Василия Блаженного, Лобное место, ЦУМ, универмаг "Лейпциг", Ваганьковское кладбище.
При входе в Ваганьковского кладбища нас заметил местный барыга, который быстро сообразил, с кем имеет дело: Высоцкий интересуетесь? – И потащил нас в сторону от могилы Высоцкого, засыпанной снегом и цветами. Мы шли за ним глубокими снегами, наконец он остановился, расстегнул верхний пуговица своего темного импортного пальто и вытащил из внутреннего кармана большую пачку фоток Высоцкого, на которых Высоцкий с Марино Влади, на кухне, на корабле "Шота Руставели", с сигаретой, в фуражке . Высоцкий на фото выбивался из привычного представления о советском актере или поэта, ибо, во-первых, его песни всегда были с подтекстом, а эти фота свидетельствовали о живом человеке. Цена, которую запросил нам кладбищенский барыга, была слишком высока, как на наши студенческие карманы, и мы вежливо ему отказали, но барыга не отступал, он доставал другие пачки фотографий, вытаскивал их и, как филигранный картежник, разворачивал перед нами лицо Высоцкого неподалеку его могилы . Бизнес уже тогда переступал все границы, в частности, и морали.
Не поладив с продавцом Высоцкого, мы направились снова к его могиле, постояли там, без цветов, цена которых просто зашкаливала.
Годом позже в институтском коридоре меня остановил М., с которым мы путешествовали в Москву и, отведя в сторону, вытащил цветной буклет о Высоцком, только что изданный Союзом кинематографистов СССР.
Я мигом полистал это издание.
– Где ты его взял? – Мне не верилось, что даже после смерти Высоцкого в Советском Союзе то такое возможно.
– Купил в киоске «Союзпечати».
Мы решили, что сегодня наши занятия уже прекращены, так поспешили к ближайшей троллейбусной остановки. Скупать буклеты Высоцкого начали с центра, но быстро убедились, что кто к нам это уже сделал, – и неудивительно, ибо в центре проживали в основном освободители, их дети и внуки, которые всю русскоязычную литературу гребли килограммами, а также такой буклет, вполне пригодный товар для черного книжного рынка, который в Тернополе процветал. Зато на БАМе и Восточном киоскерша, тети пенсионного возраста, подделывали торговлей газет и журналов, радостно вываливали нам все экземпляры этого буклета, радуясь, что месячный план эти двое безумных студентов помогут им выполнить.
После такого рейда две десятки из стипендии, которую только вчера нам выплатили, исчезли.
Мы стояли рядом с последним нашим киоском с набитыми в карманах буклетами и розкурювалы одну на двоих сигарету. Отсыревшие спички никак не зажигались, спас случайный прохожий – у которого удалось шибнуты еще одну сигарету и закурить.
Мы курили, грея в рукавах курток свои раскрасневшиеся от мороза руки, – и радовались.
С киоска, из тепла, дававший незаконно включен калорифер, смотрела на нас с любопытством тетя-киоскерша.
Снежные тучи, серые, словно зэковских ватник, надвигались на город.
Пронзительный февральский ветер задувал наши сигареты.
А мы на этом ветре упивались свободой.