Ульяна Глибчук
От редакции «secondiary.ru» уже представлял книгу Марии Матиос «Москалиця» (<span style="font-size: xx-small;"> <a href="http://zik.com.ua/"> Олег Коцарев. Москалиця – крепкая проза и пиар-классика не для гурманов </ a> </ span> ). Однако есть смысл вернуться к ней снова. В любом случае, полемические суждения Ульяны Глибчук, которая говорит о художественных потери писательницы, связанные с «мелодраматической жиле, заслуживают внимания.
После «Сладкой Даруси» критика в своем отношении к Марии Матиос – более чем доброжелательная. Рассуждая о самобытном и сильный талант, литературоведы сравнивают автора с Василием Стефаником. Но дает писательница основание для таких выводов? Самого покутянского диалекта мало. С «… коротко и страшно …» тоже не удается. На пространную и отличный канву литературного языка Матиос нанизывает словеса яркие, словно гуцульский покрывало. В лучших своих вещах, в частности в «Солодка Даруся», такая стилизация является вкусной. Мария Матиос играет диалекте, словно вичакловуе крепкую дозу евшан.
Иначе впечатление от недавно писаной «Москалиця». В прессе довольно много писали о приключениях этого произведения. Наконец, слово за читателем, то есть по его прогнозируемой слезой. Мы же подумаем о причинах успеха литературы, которая заявляет о высоком художественном уровне, но до планки, тем не менее, не дотягивает.
Стиль Матиос, претендуя на Стефаника лаконичность, в действительности является многословным, сладковатым, с довеском убаюкивающей ритмики фольклора … Часто он неровный (как будто гвоздь по стеклу!), Когда сильные по эмоциональным напряжением куски прозы граничат с откровенной банальностью: «Да женщине уже безразлично : пусть рыдают … люди или скрипка … ее то не колышет … ее сейчас колышет вода домой … »Вроде бы мелочь, но я бы не советовала писательницы душевное отчаяние лепить к жаргонного« колышет – не колышет ». Такие стилистические «эксперименты» только обедняют художественное качество текста, особенно с претензией на высокий стиль.
Один из ключей к успеху Матиос видит в разрыве табу. Об этом частенько пишут в аннотациях к книгам Матиос. Честно говоря, я до конца так и не понимаю, какие табу имеются в виду. Война, УПА, женская доля в жерновах истории? Матиос не является пионером-первооткрывателем этих тем. Думаю, что это вообще суета-сует – соревноваться, кто в литературе драматичное и самое страшное рисует судьбу женщины. Разве что автор сам ставит перед собой цель якнайтемнише сгустить цвет: «Более трагического сюжета, чем тот, который предлагает писательница в повести" Мама Марица – жена Христофора Колумба ", пожалуй, трудно будет отыскать и в мировой литературе», – поет дифирамбы издательская аннотация. К сожалению, учитывая помежовисть самой темы и ее проигрышное балансировки «лезвием бритвы», и «Москалиця», и «Мама Марица» с художественной стороны являются слабыми вещами. Если бы они хорошенько улеглись под одной обложкой с другими, лучшими рассказами автора, то не так рвали воображение и вкус. Однако издательство «Пирамида» из двух негрубые рассказов помпезно раздуло целую книгу. Господа, стоит ли так спешить, чтобы аж ежегодно по свежей переплете? Извините, но литература – не фабрика, а тонкая «ручная» работа.
Каждый писатель периодически находится в плену иллюзии. Само по себе это не смертельно: каждая такая ловушка, а значит, и попытка бегства – является поиском, нащупывание собственного стиля. Мария Матиос тоже в таком поиске. Если «Сладкая Даруся» вынырнула из-под пера легко и непринужденно, то «Москалиця» в литературном смысле является тяжелой и малостравною. Как будто автор взял на себя соцобязательства выписать страшно, по дикому, судьбу «бедных людей». Так, чтобы аж «слезы ллялися …».
… В карпатском селе, которое, вместе с первой и второй мировыми войнами, гладила не одна чужинецки армия, родилась Северина. Дочь изнасилованной румынскими солдафоном Катринкы не имела никаких надежд на хорошую судьбу. Байстрючка, сирота (мать вскоре погибнет во время наводнения) нищенка … Таких несчастных детей войны в селе называли «Москалиця». Матиос пытается нарисовать образ замкнутой, почти аутичного женщины. Ей легче общаться с животными, даже с гадюками. Автор мастерит почти голливудский сюжет, как Северина морочит голову энкаведисты майору Воронину и таким образом спасается от неумолимого высылки в Сибирь. Энкавэдист поверил, что она ведьма и хозяйка над карпатскими змеями … Или поверит в это же читатель – знак …
Литература имеет право касаться любого табу. Правда, никто не даст гарантии, что любая табуированная тема может стать достоянием литературы. В случае с последней книгой Матиос ощущается искусственный подход и не менее искусственный поиск табуированные темы. По автору, Москалиця – это погвалтований потомок, то есть потомок изнасилованной во время военных действий матери. Из него Матиос пытается вытесать целостный, психологически узнаваемый образ-типаж. Мол, душевно травмированные рожают таких же травмированных и несчастных. На одной из пресс-конференций писательница утверждала, что такие Москалиця в Карпатах является реальной проблемой, на которую закрывают глаза.
Война – это всегда шум и угроза Божественной сущности в человеке. Тоненькая пленка культуры, которую настаралы протяжении веков, трещит по швам и обнажает то звериное, что дремало под спудом. Надругательству немецких женщин советскими солдатами при взятии Берлина, надругательству боснийок и сербок в котловане войны на Балканах. Существует немало качественной документалистики, которая освещает эту проблему. На прошлогоднем Киевском международном фесливали документального фильма, посвященного правам человека, было представлено впечатляющую ленту об изнасиловании женщин солдафоном временной армии в одной из африканских стран. Я не буду утверждать, что с такого «реалити-лайф» не получится хорошей литературы. Однако, тема требует незаурядного мастера, и не только, чтобы тонко выписать психологический надлом, незаживающие раны и рубцы, но и прописать драматическое противостояние жертвы и палача. Нарушение такой темы в литературе не предусматривает смешение жанров. Здесь лучше не разбавлять жестокую правду жизни развесистой метафористикою и напивреальнистю, как в случае с «Москалиця».
Неудивительно, если читатель ловит себя на ощущении некоторой ограниченности. Кто с сожалением констатирует интеллектуальную границу, кто эстетическую … Лично я заподозрила себя в душевной черствости – недосердечности. Читая «Маму Марица», несмотря на все старания автора, не проронила ни слезинки. Наоборот, с каждой страницей во мне закипало возмущение.
… Женщина была на сносях, когда погиб ее любимый муж Христофор. Казалось бы, рождение ребенка немного рассеет черную тоску, которая изнывала некогда веселую Марица. Однако не суждено … Сын Христофор появился на свет психически неполноценным. Скитания Марицы, равнодушие людей к ее горю, абсолютная душевная и физическая усталость, наконец, приводят героиню к смерти, которую Матиос изображает как освобождение.
Я пыталась понять целесообразность подобной прозы. Для чего так бездушно обнажать образ человека? Душить, топить, даже обращать к инцесту … втоптать этот образ в тину безнадежности да еще и «мудро» (читайте-цинично) обозвать безграничностью материнства. По моему личному ощущению, ткань текста, несмотря на многократные призывы к Господу и человеческой совести, является пустой и духовно выхолощенной.
Как параллель к «Мамы Марицы …» напрашивается повесть-притча шведского писателя Торгни Линдгрена «Следует змея на скале». Там тоже речь идет о бесталанности. Автор-демиург ведет своих героев окольным крайней обездоленности, непосильных потерь, усталости, но он не ломает их человеческое подобие: «Душа и мысли ее (главной героини – Теи) были чистые. Сколько бы долгов налегали на нее, а все равно она была ничего не должна. Ее естества они не касались, ибо то, что входит в человека извне, не может осквернить ее, а то, что выходит из человека, его споганюе … Она была сильна духом, сильнее Карл-Орсу, он, собственно, никогда не имел над ней власти … »Карл-Орса – двойной образ. Человек-сатана, человек-змей. Зло настолько завладело его сердцем, что те застенчивые ростки милосердия, иногда чуть-чуть висиювались, не имели силы для роста. По христианской философией Линдгрена, зло невозможно ни задобрить, ни перевоспитать. Ему можно только посочувствовать. Красавицы Теи, из которой Карл-Орса выпил по капле всю молодость, так что в 36 лет она поднялась на беззубую артритные бабу, хватает духа на сочувствие. Тея понимает, какое это горе родиться змеем. Тея сильнее змея.
И Линдгрен, и Матиос трактуют проблему добра и зла без особых интеллектуальных затруднений. Шведский автор для этого использует лаконичность Библии, а украинская писательница мудрые голоса народа. Разница только в том, что в противостоянии света и тьмы, добра и беспомощная украинская душа почти не имеет шансов. Зло проникает в нее, овладевает и споганюе. Зло насилует ее Божественную сущность. Она не способна спеть, как Тея: «Со своей доброты нам даешь пище ты, чтобы мы имели силы идти к небесной цели». У читателя возникает невинный вопрос: какой смысл такой литературы? Какой смысл Марии Матиос воспроизводить безнадежность, инертность и душевную захололисть? Да еще и с такой сентиментальной щедростью: «… Одному из них была матерью. И только обоим … "Жонно-о-о-о!" – Хватает остатки души безжизненны Христофорова рука мути ила. А вторая додушуе: "Мама-о-о-о!" Дальше не было ничего, кроме продолжения драмы … ». Здесь у читателя должны были появиться мурашки на теле. Но не от силы поставленной автором точки, а от тяжелого, поспешно безвкусицы.
Если Толстой в романе «Анна Каренина» и Флобер в «Мадам Бовари» от титлы к титлы обрисовали тот внутренний путь безнадежности, который привел их героинь к самоубийству, то у М. Матиос этой внутренней жизни нет. Автор не мотивирует, а словно набрасывает своим персонажам судьбу. Все, как в античной трагедии: мойры сплели жизнь и – крест. Человек в своем несчастье не только страшно одинока, но и богопокинута.
Наверное, у писательницы есть собственные аргументы. Мол, вся наша история полна роковой несправедливости к простому человеку, который живет-живет, а не зчуеться – как ее белое тело уже рассекает зловещее острие истории. Только слишком грубо и топорно вплетается ленточки вопрос: кто же виноват? Кто виноват, что чаша весов добра и зла в прозе Матиос пидважуються под бременем зла? Писательницы и самой сложно с тем зловещим острием дать какую совет, через который впадает в крайности и фальшь. Особенно, когда причины исторической драмы связывает с темным менталитетом – завистью, несовершенством и недружнистю карпатского народа … Народные голоса, которым писательница предпочитает роль коллективного подсознательного, усиливают фон украинский фатума. Только это какое однобокое, даже обидное трактовки архетипа. Лишенные мужского гена и любомудрия, диалоги кумушек приближаются к глупости, или же в пословицу «чего бедный, потому что глупый, чего глупый, потому что бедный».
В чем же причина успеха такой вот претензионной литературы? Очевидно, в том, что и «Сладкая Даруся» и «Москалиця» ложатся в нишу «массовой литературы». Имеют неосложненный, но событийно живой сюжет. Персонажи тоже не претендуют на изящную психоскладнисть. Я не собираюсь вступать в конфликт с тезисом «сложная – человек простой». Как по мне, все люди простые, и только хорошая литература делает их мотивированно сложными. И еще момент … Фактор массовости не гарантирует успех. Тогда как проза Матиос действительно может гордиться приличным тиражом. В чем же секрет? Мне кажется, что писательница идеально попала в мелодраматическую «жилу» читателя. Имея под ногами прочное историческое основание, Матиос сумела вложить в свои лучшие вещи достаточно энергетики. Достаточно мощной для обольщения. К сожалению, ее хватило в последней книге. Настолько, что иногда сложно провести границу между мелодраматичностью и пошлостью.