Светлана Желоб – одиночеством творимые
В апреле с.г. г. в Доме писателей состоялось событие, собравшая общество малочисленное – каких-то полтора десятка ценителей настоящей поэзии – но огласку среди знатоков художественного Слова во всей Украине приобрела широкую. Представленная тогда Дмитрием Павлычко и Дмитрием Чередниченко сборник избранных стихов Светланы Желоб «Из глубин» (М.: «Гостинец», 2008) вызвала искреннее интерес и оживленное обсуждение – и почти сразу исчезла из продажи (увы, способствовал тому и мизерный тираж издания – всего лишь тысяча экземпляров). Учитывая то, что годом раньше вышла ее же сборник переводов «Река – бесконечная» (К.: «Этнос», 2007), можно смело утверждать: наконец исследователи и поклонники поэзии получили наиболее полное на сегодняшний день собрание сочинений изысканной поэтессы, виртуозной переводчицы, добросовестного редактора. Как отметила в своем отзыве на сборку в «Литературной Украины» Михайлина Коцюбинская, «с двух творческих ипостасей Светланы Желоб – поэт и переводчик – неизвестно которая лидирует. Имеем тандем, когда обе – экзистенциально важных ».
На протяжении четверти века (1975-2001) Светлана Желоб работала в издательстве «Днепр», последние четырнадцать лет – в должности главного редактора. Как известно, «Днепр», на которое напосилися рейдеры, продолжении более чем полвека было средоточием украинский переводческому. Поэтому через руки С. Желоб прошло немало дивотворив, вокруг нее группировались переводчики и поэты, начинающие несли ей свои первые попытки … Из-за обилия работы удалось не так много, как хотелось бы. Об этом сказала сама С. Желоб в своем выступлении во время презентации (к сожалению, лично посетить мероприятие за тяжелой болезни поэтесса не смогла, поэтому читал нам ее трогательную речь Дмитрий Семенович Чередниченко: «Нет сил. Я всю жизнь их тратила на других или через свой проклятый трудоголизм – именно поэтому закопала все свои таланты: научный, поэтический, переводческий и другие. Вместо того чтобы заниматься собственным творчеством, я взяла на плечи такой груз, который был бы непосильный человеку с железным здоровьем, а не то что очень больной, и тащила этот камень всю жизнь на гору, словно Сизиф. Я потеряла себя на той работе, которая должна быть временной, а продлилась весь мой век. Может, и выдала много книг, которые кто-то другой просто побоялся бы, но если бы их кто ТЕПЕРЬ читал!
Горечь ощущение реалий проступает из заголовка – «Из глубин». На обложку вынесен название последнего по времени написания цикла – De profundis (2007). Желоб здесь не похожа на себя – лирическую в «Ярославне» (1969), трогательно-стихийную в «Солнечных холмах» (1982), печально-элегическую в «Древе жизни» (1986). Она и сама это признает: «От этой боли (за разоренную Украина – И.Р.) и появился в моих стихах тот горький сарказм, которого в лирика от природы раньше не было. Никакие это не «голоса с улицы» – ее не вижу уже много лет. Это кричит моя душа ». И все же щепотка видных протяжении сорока лет творческой деятельности мотивов в лирике Светланы Желоб сохранилась. Как отмечает в предисловии Д. Павлычко, «ее поэзия чрезвычайно раскованная и свободная по форме, а еще больше – по содержанию, некоторые произведения объединены общим чувством, хотя написаны в разные времена».
Творчество С. Желоб держится на нескольких «китах». О них и пойдет речь далее.
1. «Своей любви к Украине Светлана Желоб никогда не декларирует, – пишет Павлычко. – Ее Украины – это ее слезы, ее кровь, это ее душа, ее дыхание … неугасающей вера С. Желоб в свою духовную жизнь обусловлена постоянным присутствием в ее душе Украина ». Украина в поэзии Желоб предстает прежде всего в фигуре Ярославны. Сборник с одноименным названием увидела свет в конце 60-х и стала своеобразным откликом на притеснения шестидесятников. Саму Желоб, как справедливо замечает М. Коцюбинская, к «чистому» шестидесятничества отнести трудно, хотя она была там, с ними всеми, дышала одним воздухом, исповедовала совместные завещания. Советская цензура буквально уничтожила несчастную «Ярославне», изъяв десятку лучших стихотворений. «Писать (или точнее – записывать поэзии) ВПЕРВЫЕ прекратила, – говорит сама поэтесса, – после растерзание сборника« Ярославна »и заказной рецензии, где меня обвинили в« камерности и пессимизме »(это о оптимистичную мою книгу!) Тогда я сожгла все и зареклась записывать то из поэзии (сожжено было много стихов, а также прозу, которую писала еще со школы) ».
Ярославна у Светланы Желоб – образ многогранный. Прежде всего – это Украина, сгорбленная седая женщина, верная, несхилена, щедрая, печальная, также это мощная фигура матери: «Мать, украинских Ярославна, / / постарела, уставшая, земная, / / уже летом – аисты одинокие – / / вылетели из теплого гнезда [...] Ты стоишь, поседела самотносте, / / возвышается обелиском, / / черные руки к людям протянув, / / как большую пустую колыбель … »Ярославна – это и праматерь, древний идол, степная каменная баба. Мимо проходят эпохи – «дикие орды туч пленяют небо», татарские нашествия, которые забирают долю в «ста Ярославен без имен», ляхи, по которым «воронье крыльями покрыло поле», войны двадцатого века … Ярославна-мать, Ярославна-Украина – типичный для украинской поэзии образ. Встречается он, например, у Николая Винграновского: «Днепр сгорел, и голос мой сгорел, / / Кружусь над пустотой немой».
Ярославна – мать без Младенца, мать, журить за Ребенком. Призрачное Дитя, Дитя-Бог, которого нет у Ярославны – сквозной образ поэзии Светланы Желоб. Можно даже проследить, когда он появляется: в стихах 1964-65 гг впервые видим мотив тоски по Неверный Любимым («В горьковатым дыме осени / / чувствую сотый раз, / / как безнадежно и непоправимо – / / любить чужого любимого …») , который постепенно превращается в общую горечь, дошкульнисть дальнейшего творчества. В более поздних стихах возникает образная парадигма «человек / дождь»:
Дождь идет и плачет, как ребенок:
серебряное горе на плечах принес.
Он все веселое – как преступное! –
сердито перечеркивает наскис.
[...] Только дождь
не слушает, не верит:
идет – и сам не ведает куда,
и не там дорогу переходит,
и поля проходит напрямик,
и причин для смеха не находит …
Все же – слабые мужчины! ..
В сборнике «Солнечные холмы» этот мотив трансформируется во всемирной образ Ребенка: «Маленький мальчик, золотой воробышек, / / сыночек мой / / нерожденный …» «… слышишь, мой кареглазый мальчик, / / бедное мое дитя?"
II. Но поскольку Ребенок – призрак, то и все детские атрибуты – призрачны, искривленные, неживые. Даже сказки – взрослые: «Да сказка эта – / / для взрослых. / / У нее / / нет конца ». Сказочные, мифические элементы проходят через всю поэзию Светланы Желоб. Начинаются они, безусловно, от той же Ярославны. А ведь есть молодильные яблоки, казаки-мамаи, Ивасик, гуси-лебеди, калина, папоротник. Сказка – это идеальный мир, где вроде не должно быть места печали – но грусть, скорбь все же проглядывают сквозь смутное дымка межисвиття:
Блуждающие огоньки маков
падут лепестками черными,
и между трав осенних
пахучие умирает сон-трава …
[...] И уже созревает калина,
и хвоя становится зеленой
на том красно-черном
домашнем полотенце …
Пока авто испуганно
ее не испугает воплем -
одни глаза прищурит … не дыши …
И сказки
НЕ узнаваемо …
В этом стишке, который так и называется – «Сказка» – явственно ощутимый мотив Смерти, впоследствии развернется к всемирные масштабы. Чем дальше время, то дальнейшей и недостижимее становится Сказка, и ближе – Смерть:
… И снова
заговорили птички о неведомые края,
и заря
с пены бездонного темного моря:
получается …
(«На восток»)
Летят, летят легкие одуванчика,
для неба отрекшись земли.
На олений зов ваби
убегает, сведя рога, лес.
(«Уж слишком много вас для меня …»)
«Нам вещали деды-Святогоры …» – в 1965-м, когда складывалась «Ярославна», писал молодой Петр Засенко (ему посвящено одно из стихотворений в сборнике). Языческие мотивы в поэтике Желоб звучат мощными аккордами. Миф и многочисленные связанные с ним образы и персонажи становятся полноправными героями ее стихов. Здесь и золотое руно («… здесь все было, чего человеку надо / / Лишь золотого не было руна»), и Эвридика, и библейский голубь. Перун – истинная Украины – погибает по политическим соображениям властителей и по безмолвного сообщничества народа («святили грех и прославляли насмешку!"), Но древние боги не покинули Киев, они еще здесь:
А тут – самолюбиво, в рифму,
соседские поют петухи,
и сам допотопный Ярило
каждое утро в твоем окне.
III. Описание поэтики Светланы Желоб был бы неполным без упоминания о грузинских и литовские мотивы в ее творчестве. «Грузинской говорит моя юность, / / а молодость – литовским …», признается поэтесса в одном из последних стихотворений. Действительно, больше всего переводов в нее – с этих языков. В Галактиона Табидзе звучит такой родной Желоб мотив «любовь непокоренных», поэзия Анны Каландадзе пронизана близкими переводчику солнечными мотивами («Как неприкаянная, садом хожу: / / где же ты, солнышко ?..») и почти идентичным чувством цвета:« Долго живи, синеглазая Фиалко … »,« вечнозеленое древо надежды »,« Пожалуюсь цветке белой … ». Очень близки Желоб «Черный цикл» Янины Дягутите («голову моего последнего сына», преимущество черного цвета даже в зимнем пейзаже), бело-серая эстетика Алфонсаса Малдониса («Смотришь в час тот подалений, / / В утро майский белый …», « Ты корни серым / / В сердце упнися … »), сказочный мировоззрение и метафизическая природа Марцелиюса Мартинайтис (« Моя душа / / осенью / / так далеко от меня, / / что и не помнит меня »). «Иногда, – замечает Дмитрий Павлычко, – в ее переводах находят свое продолжение и развитие мотивы из его собственных поэтических сборников: она выбирала для перевода преимущественно вещи, импонировали ему как творческой личности».
IV. Если Литва в поэзии С. Желоб – это прекрасные воспоминания о прошлом («Тракайский озера голубые и замки красные»), то Грузия – тревожные воспоминания, напрямую связаны с мотивами смерти:
И неудивительно, что Кутаиси
то никак меня не узнает …
Я стерплю эти неприятно объятия,
я лицо не могу -
поцелую тебя, противный,
только, ветер, одном молю:
верни мне, если можешь,
с того лета хотя бы эхо!
«Могил полно, и жизнь продолжается» – готовность ежесекундно умереть, даже захлинання радостью от осознания невероятной близости к Смерти, и одновременно утверждение жизни, уверенность в бессмертии … Еще в раннем творчестве вулканические всплески поэзии сопровождались финальным стенаниях о том, что «погаснет цвет и опадет медленно »(« Подсолнухи », 1963); через двадцать лет отношение к Смерти становится выразительным: жизнь продолжается, все еще продолжается, а Ее все нет, скорей бы!
О ветер, не задерживайся,
как брата, заклинаю:
давай полетим, но скорее, скорее! -
из-за лесов печали,
с замерзшего Дуная
уже летят, летят
безжалостные снегири …
Здесь «Дунай», без сомнения, не великая славянская река, а река, отделяющая Царство мертвых от царства живых – Стикс, «снегири» же – ангелы-вестники Смерти …
Такая несуразные основание, безусловно, усиливается и общей для грузинской поэзии мелодикой. Так, в Гранели читаем: «Я перейду к молчаливых рук смерти, / / Моя измученное тело сольется с мировыми / / соединениями. / / И я почувствую высокий покой [...] Не пожалеет меня священник, который не знает истории / / моей испепеленные души … »(пер. Г. Чилачавы). Погребальные колокола – в переведенной Желоб Лии Чавчавадзе, «мину, как ночь», – исповедуется Ана Каландадзе …
V. Большое значение в творчестве Светланы Желоб приобретает символика цвета. Едва ли не чаще применяемый – белый: «О белая осени, твое медленное слово / / спасет пусть меня от одиночества», «Это не я. / / Навсегда маска белая / / примерзнет к лицу – ледяное … »« Пахнут сладко и грустно / / на солнцепеке белые цветы … »« … улетая за тобой, / / белым деревом стану … »« … белое поле застилает / / неживыми лепестками … »Из приведенных примеров видно: белый – цвет Смерти, но не страшной, мучительной, а ирийнои, рахманной, тихого восхождение за горизонт, к краю счастья, радости. Похожее ощущение белого – у молодого Табидзе: «Я в одежде выхожу белом / / На мартовский светлый путь [...] Здиймись, душа, над белым склепом, / / Вбирает красоту дополню, доверху. / / Над нами солнце и чистое небо, / / И не пугает даже смерть »(« Примирение », 1915, пер. Р. Чилачавы). Белый находим во многих переведенных Желоб поэтов – Яны Моравцовои («О белое моя любовь, / / хрупкое и нижнолике …»), Анны Ондрейковои, Алфонсаса Малдониса и др. Белый противопоставляется черному:
Я узнаю этот день и ему
улыбнусь, как чуду.
Белый свет, как тебя, обниму,
а на черный забуду.
Столько солнца! И столько тепла
в крылатом ветвях,
чтобы на камне я зацвела
белым цветом!
Черный – также цвет Смерти, мрачного небытие, не-рождение, не-любви: «Напрасно бежала да / / по черной кризису / / моя любовь, / / заплаканная и босса …» «На черном листе неба ночного / / можно читать – если бы знал !..»; «О, выведет меня из ночного леса, / / перенеси над черной водой – / / и уже не размыкает свои объятия! Черный – в стихах Янниса Рицоса, Янины Дягутите (« Черный цикл »), Пабло Неруды («Любовь полон, столько черных дней …»). Черный – выполаскивается, выливается красной печалью:
Что тебе оставлю на память?
Вот любовь твоя. Вот мое забвение -
в черном сердце красного мака.
Красный мак – один из сквозных образов в поэзии Светланы Желоб: «Да жаль жизни, покидает / / смертное цветок, – это за ним, за ним / / красными слезами / / плачет мак …» Уже привычная скука красного («красные окна »« красная тахта »- в Андраша Гидаш) противопоставляется родственной со Смертью глубокой скорби желтого:
… Ступить на лунную дорожку между волн,
где еще совсем нет следов …
заблудиться навеки
в желтом лесу колоколов … -
Что я знаю о смерти?
Он летучая звезда умирает каждую ночь в воде.
Вот – сиреневый холодея цвет
Мне жалит горячие ладони.
Желтый – забвение («Желтую цветок молочаеву …»), течение («весь город в желтом сиянии суеты»). У близкого к Желоб Винграновского – стыд и боль: «невинным желтоватым гроздью / / Она еще шла желтовато, без вины, / / И синие слезы сражались красно, / / Как о камни спелые арбузы». Близкий по символикой до желтого – сиреневый: «Имеет силы и на кладбище пахнуть / / синий сирень …» «предсмертное», кстати, пахнет и липа. А тюльпаны выдаются «хищными»: «Молчат на столике / / тюльпаны хищные – / / моей крови утром напились».
Конечно, есть в этой палитре и радостные краски – золотая и зеленая. Золотой цвет в Желоб прежде всего ассоциируется с ней самой: это – ее собственная цвет («мое золотые волосы», «мое золотое любви», «я, веселая и золота»), решительный отказ от забвения: откуда эти дымы – / / еще сады в безветрии / / стоят золотые-золотые … ». Золото света, солнца пробуждает тоску красного:
Увы, что это?
В мое окно
хлынет
бурным потоком
солнце.
Утопает в нем,
горит
красная тахта.
Клокочет поток,
и бурлящая золото
заливает мою комнату.
(Андраш Гидаш, «Шалости апреля»)
Зеленый – цвет жизни, земли, счастливой любви: «Приходите, пейте, кто не может. / / Это я – зеленый тень любви. / / Это я – бессмертный сумасшедший апр ». Если золотой свет делает Боль, Смерть бессильными, обездвиживают их, то зеленая трава – это оружие, поразительный меч, действенное средство против рока:
В степной, безграничный дух свободы -
полыни сладкая горечь,
ты – как любви рятивничий дыхание
из уст в уста …
Вдохни мне бессмертие в легкие,
мою исхудавшую душу воскреси!
А ты, травинки,
на крыле зеленом
над пропастями всеми
перенеси …
Можно выделить еще немало интересных аспектов в поэзии Светланы Желоб. Это и уже упоминавшаяся символика растений (тюльпан, липа, тополь, мак, сирень, калина, папоротник), и символика животных, прежде птиц (журавли, голубь, снегири, гуси), и противопоставление «дерева / цветка». Интересно было бы рассмотреть и влияние многих упоминавшихся художников (Мария Приймаченко, Нико Пиросмани, Иероним Босх, иконопись), и общефилософскую символику (образ Софии) и его историческое отражение (Рось / Русь, кочевники, язычество, Мамай, Ярославна) и т.д.
Светлана Желоб не стала известной, прославленной поэтессой. Она сумела отстранить от себя этот соблазн, – как правильно пишет Д. Павлычко. Не заговорила, «как все»; ее невелемовнисть, одиночество стали залогом создания истинно художественных произведений. Недаром среди переведенных Светланой Желоб поэтов – неизвестные в Украину Лотреамон и Алоизиюс Бертран; эта поэтика – чужая моде и общим направлением, вместо родной одинокий возвышенной проникновенной душе поэтессы. Только она может почувствовать в мрачных «Пение Мальдорора» и «Гаспари из Ночи» живуч оптимизм, прозир ясного будущего:
Я вижу не снега – вишневое майво,
я слышу: мерзлую землю греют мальвы
красными углями соцветий …
Так я выхожу из сомнений и тоски.
Так река марта розпростуеться туго,
взяв в феврале начало свой.