Светлана Богдан
Страхи бывают разные. Каждый из нас имеет, видимо, свой, сокровенное. Психологи утверждают, что сильнейшим в человеке есть страх смерти. А кто боится жить. Еще темнота страшная. Или одиночество. Можно бояться собак. Или высоты. Или крупных дядек. Да что угодно – вон сколько их, поводов для фобий, только оглянись вокруг! На всех станет.
А почему бояться слов? Их, которые так легко произносить, артикулировать, посылать в чужих ушей – а еще легче писать, выводить ручкой на бумаге или – вон архаику! – Лихо печатать, пожимая пальчиками на клавиши. Что в них страшного?
«… По правде, я слова боялся всегда. Особенно этот страх живет в тебе, когда начинаешь первое и второе предложение. Когда ты уже их написал, и написал, как хотел, то перед третьим предложением начинаешь бояться уже втрое больше. Я живу перед словом от страха к страху. Уверенным бываю только во сне. Когда же пробуждаюсь, уверенность меня покидает, и я хожу у стола как неприкаянный. Образы набрасываются на меня так, что я под их давлением теряюсь. Они настолько имеют свою надо мной силу и власть, что иногда мне делается страшно жить. Об этом я говорю вам не ради чего-нибудь, а так, как оно у меня есть на самом деле, именно то, что мы называем творчеством или вдохновением. Счастливы те люди, которые этого не знают!
Это из беседы Николая Винграновского и Людмилы Тарнашинской 1991 года. Подобные замечания он делал не раз – в интервью, письмах и частных разговорах.
«Писать я боюсь, а слов ужасаюсь, как черт ладана. Они мне не даются, всю жизнь я воюю со словом. И такой жестокой войны не видели в мире »(« Вечерний Киев », 13 января 1999)
«Я всегда боялся слова, а теперь, хоть и опыт, все равно его боюсь. Встаешь утром, или когда, и идешь к столу, берешь ручку и – страшно. Или я один такой словобоязливий, или еще есть такие, как я? .. »(Из писем к В. Биляива).
«… Слова я боялся всегда: как в стихах, так же и в прозе … Не боюсь я слов только во сне, когда слова снятся мне, как люди, как краски, как глина и песок, как деревья и цветы» (из книги Г . Гусейнова «Господни зерна»).
Все это – откровение признанного автора-шестидесятника, известного поэта и прозаика (любимого не только взрослыми, но и детьми, ведь немало писал и для них), актера и кинорежиссера (чего стоит его проект документальной киноэпопеи «Четырнадцать столиц Украины», который , к сожалению, за неимением средств в трудные 90-е так и не было до конца осуществлен. Винграновский замыслил был не больше не меньше, как «… снять на экране историю Украины Всю историю нашего народа – от сарматов и скифов по сегодняшний день, – заканчивая национальным флагом на Верховной Раде под гимн Николая Лысенко «Боже великий, единый …» из писем к В. Биляива). Однако разговор о кинодеятельность этой многогранной личности оставим пока в стороне, а хотелось бы остановиться на области художественного слова, того, которое, несмотря ни напечатано, прочитано, признано и принято во сердца многими и многими, таки вырывало из уст отчаянное пожелание: «Чтобы не мучило, не давило, не дергало тебя больше это чертову слово, которого, бывает, ищешь-ищешь и так и не найдешь … Потому что там говорить – я пишу трудно »(« Днепр », 1986, № 11).
Наверное, чтобы сделать такое признание, нужно мужество. А как же так: ты известный поэт, предсказатель Божьей воли, и вдохновение бить из тебя фонтаном, а слова ложиться на бумагу легко и ровно, просто, как дышишь, ты должен писать, потому что имеешь дар, водит твоей рукой. Ан нет. Оказывается, не ложатся. И не так просто все. Потому что, кроме дара, нужно еще что. И это нечто – большой труд. Которой не миновать, если ставишь перед собой цель: «Каждое мое слово должно стоять, как нота в гармонии, на своем месте» («Киевская правда», 1996, 7 ноября).
Отсюда – бережливость в слове, берущий свое начало в личной человеческом общении. Вот наблюдения Р. Дидули: «… Николай никогда не допускал пустых разговоров или просто разговоров на малозначимые тему. Но человек есть человек – и рядом кто-то начнет какую разговор, в которой и Николай участвует. Но тут же спохватывается: «О чем мы говорим?» И залегла тишина, будто до сих пор ничего не было ».
Показательна замечание, ведь установка «О чем мы говорим?» В творчестве проявлялась с в стократ большей силой. И говорить решено было об одном – о том, что является хорошим и добрым, что красивое. О том, что «Мы идем по губы в Днепре», что «на коленях яблони спит ветер», «В синем небе я высеял лес …». Об этом – и ни о чем другом! Ибо иное не стоит того, чтобы быть зафиксированным в слове – так слове, которое вынашивалось с такой мукой, отбиралось с такой заботливостью, допасовувалося с такой осторожностью – вплоть становилось реальностью, единственной и истинной. В. Моренец отмечал: «В Винграновского действительности-только так и есть, как вот в этом слове. Вне его ничего другого (ни истинно, ни ценнее!) Просто нет, не существует. Невитворене поэтом по законам красоты не действителен ». Поэтому и страшно их – слов. А как ты скажешь, как выскажешь, так оно и будет.
И в Винграновского так оно и было. И в поэзии, и в прозе, о двух из которых хотелось бы здесь повести речь. Речь идет о романе «Северин Наливайко» и повесть «Манюня», которые, вероятно, занимают особое место в наследстве автора. Первую очередь потому, что писались уже в конце творческого пути, преимущественно в годы независимости (преимущественно – потому что «Наливайко» было начато еще 1986-го), а следовательно, стали своеобразным итогом длительных поисков и размышлений. Во-вторых, это самые большие по объему прозаические произведения Винграновского. А в-третьих, они, к сожалению, меньше по всему корпусу текстов писателя попадали в поле зрения критики – написано о них не так много. Мне вряд ли удастся компенсировать это упущение этим своим небольшим очерком, однако отдельные замечания – пусть, возможно, и беглые, – хотелось бы изложить.
Роман «Северин Наливайко» (строжайшему рефлексией над которым является сейчас предисловие И. Дзюбы к изданию 1996 года «Исторический миф Николая Винграновского») создавался шесть лет – и, как утверждал сам автор, «шесть лет в нашем доме все говорили шепотом: я работал . Теперь я позволил говорить громко … »(из воспоминаний А. Резниченко).
Писалось, как и все остальное, сложно: «Я заметил, что у меня уже выработалась и норма – каждая страница переписывается от пяти до семи раз. Бывает, на седьмой раз от страницы остается мало, а то и ничего не остается ». А впрочем – «я написал его яростно и нежно – и как букварь. Но и негодование, нежность и тот букварь – они сугубо мои, как было и до этого »(из интервью Л. Тарнашинская).
И история украинских и Наливайко, и все герои в этом романе тоже его, Винграновского. Ведь он сам утверждал: «История наша должна быть такой, какой мы ее хотим видеть, а не кто другой» (из воспоминаний М. Лазарука). Поэтому автор и написал ее такой, какой хотел, чтобы она была, не стесняясь признаваться: «Северин Наливайко – это, конечно, я сам. В нем мой характер, мои интонации, мое все. А вот исторические события – то они уже его, Наливайко. Северин Наливайко 1594-го и я 1991-го – все это одно и то же. Изменились только оружие, одежда, пища и нервы. А вера, страсти, любовь и лошади – едины. Между ними не изменилось ничего. Как не изменилась, к сожалению, и наша судьба »(из интервью Л. Тарнашинская).
Удивительная вещь: в историческом романе Винграновского выдумки, наверное, больше, чем правды – и одновременно благодаря этому история здесь предстает в высшей степени правдивой, существует в подвижных формах, дышит, шевелится и смеется. Мы верим в то, что все описанное в действительности было – потому что оно крайне человеческое, смешное, шумный, порой неуклюже, порой слабо, однако такое, которое – мы знаем – существует. Так происходит благодаря тому, что автор смело изобразил в Наливайко самого себя, и других персонажей, вероятно, наделил чертами своими или своих знакомых. Хотя, как представляется, именно образ Наливайко не в произведении интересным – этот герой выглядит несколько пассивным и лишенным ярких черт. Это несколько идеализированный герой, который априори должен вызывать у читателя восхищение – и именно поэтому немного … марионеточное. Тогда как второстепенные (якобы) персонажи, наделенные какой характерной чертой-изюминкой, запоминаются после прочтения значительно больше: например, Петр Жбур и его трогательные отношения с лошадью Курипочкою, Яков Шейка, который всегда то говорит невпопад и этим очень озабочен, пытаясь угодить гетману, Тимофей с его вихорцем – душой загубленной любимой.
Детали, подмеченные черточки, неожиданные наблюдения являются бесценными находками в произведении. Кто еще мог бы так изобразить сцену погони казаков за татарами, как описал это Винграновский, изображая сотника Петра Жбура на его верному коньке? «Петр несся на Курипочци, усаживался в седле, тихо отнимал руки от рукоятки сабель, чтобы дышали и не потели ладони, когда откуда ни возьмись, из Курипчинои гривы выскочил тот же степной конек и, чтобы не сорваться и не впасть коню под копыта , влип Петру в щеку, зграбастав ее всеми своими железными лапками … Коников крылышками ветер бил Петра по глазу. Петр завертел головой, задмухав на кузнечика сквозь усы, чтобы его сдуть. Поднял плечо, чтобы сбить его плечом. И конек не сбивался и не здувався … »
Действительно, как отмечал И. Дзюба, «это не данность истории, это магия истории, миф истории …» Здесь «адекватная (истинная) история – лишь часть жизни прошлого в поэтическом мире автора». Ведь и сочиняя роман, Винграновский остался настоящим поэтом, давая себе роскошь спонтанно творить невероятные образы и не заботясь об исторической достоверности: ведь, как мы выяснили, все созданное в слове становилось у него реальностью, поэтому как он написал, так и было действительности: заметены по самые дымоходы село, лунный свет в шапке деда Максима, белые запорожцы, которых не видно на снегу, коронация китайцами Наливайко на императора, танец негритянок с казаками, мирная беседа гетмана и хана о поэзии, путешествие на санях на медовых полозьях и крещена арабская принцесса Хабиджа. Представляется, время от времени автор внезапно вспоминал, что он же пишет исторический роман, и заставлял себя возвращать от буйства воображения к фактам прошлого: такие страницы выглядят несколько искусственно на фоне других (например, рассказ об устройстве у казаков, о роде Острожских или об истории Сечи), определенным образом напоминая отрывки из учебника. К счастью, таких мест в романе немного, хотя без них он, возможно, только выиграл бы. Зато там, где автор позволял воображению свободно строить повествование, некоторые образы приобрели просто-таки символическое звучание (например, ослик, который сам надевает себе корону, или возглавленное сорокой войско, или же пронзительная сцена, где после отказа запорожцев помириться с ним Наливайко плывет в гробу по Днепру – невероятное по силе проницательности изображения извечного украинского раздора, который клал в гроб надежды народа на лучшее будущее. Да и последние страницы романа, где поляки побеждают казаков, которые в это время рубят друг друга, не могут не вызывать многочисленных невеселых аналогий с другими моментами нашего прошлого (и настоящего).
«В" Наливайко "я выложился весь. В нем я попытался все, на что способен. После "Наливайко" во мне, кроме пустоты, не осталось ничего. А если что и осталось, то только то, о чем никому знать не надо. Даже Богу »(из интервью Л. Тарнашинская). «Теперь уже больше ничего не напишу», – говорил Николай Винграновский Ивану Дзюбе после окончания романа.
А впрочем – написал. 2003-го года было закончено последний прозаическое произведение – повесть «Манюня». Текст совсем другого плана: от широких исторических картин Винграновский перевел взгляд на обычную современного человека, поведя рассказ о путешествии главного героя (которого странным образом зовут так же, как и автора) вместе с кобылкой Манюня, жеребенок Орликом и песиком Султанчик на телеге реке Кодыма , о его любовное приключение в лесополосе возле колхоза «Путь к коммунизму», о Дне Буряка 1991 года и о незабываемом марш «Ночь крота», который слышен в поле, когда темнеет.
С Манюня связана интрига, на которые Винграновский был мастер. Трудно удержаться от соблазна привести воспоминание Р. Дидули об одной из его затей: «В последний приезд во Львов, а это было во время Форума издателей в сентябре 2003 г., на встрече во Львовском национальном университете им. И. Франко, Николай Степанович на вопрос журналистов, как он живет, похвастался, что купил себе шесть гектаров земли и теперь он состоятельный фермер. Но бывают запарки, как на селе, особенно в жатву … Все газеты попались на эту "утку" ».
Однако, возвращаясь к «Манюни», вспомним, что в интервью 1999 Винграновский рассказывал: «Вот теперь я пишу прозаическую вещь, еще не знаю, роман или повесть, под названием" Манюня ". Это имя моей кобылы. Она у двоюродной сестры в селе Крымка, там же и мой добротный цыганский виз, сбруя, палатку. Роман "Северин Наливайко" написал на том телеге, которого тащила Манюня. Только выкройки время, сразу еду к сестре на месяц-два, запрягаю Манюня в колесницу беру четыре канистры воды – три для Манюни, одну для себя, пару бочонков с продовольствием, топор, пилу, запасные подковы – и еду степными грунтовыми дорогами, останавливаюсь где под лесополосой на сколько хочу времени, там и пишу, тем на колене, тем на какой дощечке, никто не мешает, вечерами размышляю у костра, сплю на кожухе, а вторым укрываюсь. Когда кончаются вода или пища, направляюсь в деревню, а меня знают по всем окрестным селам. И вот уже 20 лет. За это время переживало у меня пять лошадей, Манюня – шестая »(« Вечерний Киев », 13 января 1999)
Однако в другом интервью автор так говорил о новом произведении: "Он не автобиографический, а весь придуманный, как все написанное раньше: и стихи (взрослые и детские), и проза, тот же« Северин Наливайко »(« Киевская правда », 7 ноября 1996).
То придумано ли не придумано Манюня? Вот что пишет об этом Р. Дидула: «Винграновский чувствовал себя в мире своих фантазий, как в собственном стихи, и любил о нем рассказывать. Свою еще с детства страсть к лошадям, как в советские времена и на свое состояние, он просто и легко удовлетворил. По выдуманными коньками ухаживали его родная сестра Геля вместе с мужем или еще кто-то из семьи. С годами я уже знал все о Манюня: о ее породе, масть, характер, что любит есть, словом, не поверить или слабо поверить в нее было просто невозможно. А все же однажды после некоторых сомнений – а навеял их не кто иной, как же Винграновский, – я задал вопрос напрямець:
– Так есть Манюня нет ли Манюни?
– Роман, и это я должен Вам говорить неправду?
Сказал это на улыбке, с лукавинкой в глазах, сама говорила: ну, какой же ты странный, человек, что тебе не все равно? "
Действительно, не одинаково и нам? Э. Кассирер приводит утверждение Канта, согласно которому эстетическое созерцание «совершенно безразлично к существованию или несуществование своего объекта». Поэтому, зная особенность слова в Винграновского, которое всегда (всегда!) говорит только правду, остановимся на мысли, что Манюня, бесспорно, существовала – прежде всего потому, что автор так подробно и так ловко нам о ней рассказал.
Благодаря такому своему слову герой в повести легко превращался то на врача-профессора, «по-женски. По женщинам », то на колдуна, а то и на« американского шпиенов », что его сбросили с самолета парашютом (вместе с лошадью, песиком и жеребенок) и который теперь не знает, куда тот парашют девать, чтобы его не разоблачили. Так же завиграшкы он внезапно стал маршалом (так как ему достаточно нескольких слов, чтобы получить наивысший чин и получить соответствующую почет и почести):
«- А кто ты такой, что нами командуешь? Я, вот например, мичман Никита Дузь! А ты кто такой?
– Пятнадцать суток гауптвахты за непочтительные слова перед маршалом! Я – маршал Николай Винграновский!
– Слушаюсь, товарищ маршал! – Мичманов голос вдруг пересел. Его рокочучий бас увял … »
Относительно «Манюни» хочется использовать крайне нелитературознавчу категорию (да простит нам требовательный читатель!): Это очень хороший произведение. Добрый во всех смыслах этого слова, а прежде всего – в их прямом, который подает толковый словарь: «Какой доброжелательно, приветливо, чутко относится к людям; доброжелательный». Именно такое отношение чувствуется в изображении персонажей, таким – добрым – взглядом смотрит автор на весь мир, изображение которого сплошь пронизано любовью и юмором. Авантюрная путешествие по кругу вязки убитых браконьерами диких уток, переходит от главного героя к мичмана, потом к деду, а потом снова к герою; страшный кожух-конокрад; почти карнавальные картины празднования Дня Буряка, которое стремится достичь всемирного уровня; наконец, заключительная путешествие героя вместе с четырьмя женщинами и их козами на телеге трассе «Киев-Одесса» … Даже легкая эротика изображена здесь как будто с улыбкой … Но в завершение – приглушенный грустная нотка: встретив цыган, Манюня пошла за ними, так и не довизшы к морю колхозниц, которые никогда его не видели.
Вот так – немного грустно – в конце, потому что не удалось достичь желаемого водного безграничности. Как, наверное, немножечко грустно было и автору, что, возможно, не смог найти всех нужных слов, чтобы рассказать о своей великой любви к миру (о которой, собственно, и говорил всем творчеством). Тем не менее многие таки сказал, и потому – после страха и страха перед этим «чертову словом» – была и радость: «Для страницы мне порой нужен месяц, а одно предложение пишу иногда 2-3 недели, но это для меня не каторжная работа, а большое удовольствие. Потому что это счастье, когда то, что сам чувствуешь в душе, твоя голова способна одеть в точные слова, а рука способна их написать »(« Вечерний Киев », 13 января 1999).
Наверное, совершенный Бог не ведал страха, творя Словом мир. А человек знает свою слабость, поэтому и боится ошибиться в выборе слова, которое – «животворящая», которое имеет абсолютную силу реальности. Боится, потому что понимает свою большую ответственность: тот, кто пишет, «из ничего делает все, помогает людям жить. В первую очередь создавая красоту, которая разлита в мире и ее не видно. А писатель ее своим пером или обонянием чувствует, как вот собака в поиске наркотиков »(« Киевская правда », 7 ноября 1996). Нюшиты по красоте, замирая сердцем, умоляя недобрый час: «Лишь Слова моего не трогай!», Чтобы иметь право утверждать: борьба со словом – «это единственная война, которая может не убить, а продолжить мою жизнь – жизнь в слове" (" Вечерний Киев », 13 января 1999). И выбирать для себя эту войну, которой нет и быть не может конца, – личное дело каждого, кто берется называть себя писателем.