Павел Загребельный: книги и личность (ОБНОВЛЕНО)
1. Чем для Вас лично Павел Загребельный интересен как прозаик? 2. Какие из его романов, по Вашему мнению, имеют больше всего шансов остаться и сохранить свою популярность? Почему?
3. Павло Загребельный – человек: Ваши воспоминание, Ваши впечатления.
Тамара Гундорова
1.
Ответить на первый вопрос достаточно трудно, поскольку критерии «интересного» весьма размыты. Но я попробую. Это будут, действительно, мои личные соображения и я извиняюсь, если кому они не понравятся. Итак, проза Загребельного была заметной на фоне советской литературы прежде всего тем, что она была профессиональной. Никто особо не ожидал каких экзистенциальных открытий от нее, но она была читабельной, хорошо написанной, актуальной. Она создавала также свою моду. В одном из поздних интервью П. Загребельный с симпатией размышлял о бренд-имя в литературе. Так вот он создал себе бренд-имя в литературе.
П. Загребельный – один из немногих в советской литературе профессиональных писателей. Что в моем понимании означает «профессиональный» писатель? Это вовсе не писатель, для которого его писательство – профессия. Это скорее писатель-ремесленник, который может написать о все что хочешь, то есть может выполнить любой заказ, и то не шаблонно, а достаточно мастерски.
Такой заказ Загребельный выполнял исправно, сочиняя и на исторические темы, и на злобу дня – так называемые производственные романы.
Хотя его сегодня относят к интеллектуальным романистов, по моему мнению, Загребельный – образцовый создатель популярной литературы. Именно авантюрность, эротика, детектив – это те жанры, которые он использовал и которые ему удавались. Он вообще был автором, который пришел из журналистики и определенный журналистский подход к литературе сохранил навсегда. Как истинный автор популярной литературы, он не только использовал популярные жанры, но и сам создавал моду на определенные темы и сюжеты. Поэтому его последние романы и повести я склонна рассматривать как снятие маски – в них он, уже не маскируясь, выступает автором популярной литературы.
На фоне советской литературы и авторов, почти искренне исповедовали соцреалистический пафос, проза Загребельного выглядит тотальной имитацией пафоса: он обманывал и партноменклатуру, и своих коллег-писателей, и читателей. Помню, когда в студенческие годы я читала «Чудо», которое произвело на меня довольно сильное впечатление, и меня нервничал этот подчеркнутый связь-аналогия между историей и современностью. Это выглядело очень фальшиво, но образцово вписывалось в регули соцреализма, где современность приобретала священного содержания.
Загребельный скорее всего был буржуа-писателем. Он, видимо, не очень верил в то, что писал, а писал потому, что за это хорошо платили. Поэтому его советская травма не такая болезненная, как у Гончара, который верил в правду социализма, и поэтому Загребельный довольно легко интегрировался в новый посттоталитарный время. Более того – это всегда было его время, даже в самые темные советские годы.
Был ли это здоровый цинизм? Раньше я думала, что так. Но недавно я прочитала очень интересный эссе п.Леонида Плюща о Загребельного как «мародера»-плагиатора, где очень подробно и убедительно говорится о том, как и где воровал Загребельный свои сюжеты и целые тексты. К сожалению, эссе этот до сих пор не опубликован. Но впечатляющая картина предстает, скажу я вам! Итак, возлюбленные непосвященные впечатления нашли свое объяснение. Ключевым является вопрос о нравственности советского писателя. Эта тема у нас как-то не обсуждается, но она актуальна. Мог быть моральным советский писатель, или он обладал особой моралью, так сказать, нравственностью вне морали? Наконец, сам Загребельный, снимая маску и оправдывая свой цинизм и конъюнктурность, назвал такую «нравственность» роксолянством (переводя с метафорической речи – продажностью), которое должно не является врожденным, по его убеждению, в Украинском человеку.
Так, из перспективы рыночного плюрализма и массовой культуры Загребельный становится «нормальным» писателем, был постоянно направленным на успех и бренд, но насколько такая «нормальность» отвечала ситуации, когда травили Стуса, Дзюбу, сажали Н. Суровцеву и так далее? Поэтому для меня проза Загребельного является не интересной, а симптоматичным.
2.
Произведения Загребельного как произведения, написанные в стиле популярной литературы, читабельные. Когда я тоже перечитывала и «Евпраксию», и «Смерть в Киеве», и даже читала производственные романы, которые были в программе университетских курсов. Произведения его очевидно будут читаться и дальше, особенно последние, где Загребельный открыто становится эротическим писателем. Наверное, уже в «Евпраксии» состоялся этот поворот к неприкрытой эротики. Ведь в самом общем плане в его произведениях интригу держит не так сюжет и характеры, как эротические сцены. Они грубые, часто искривленные и нездоровые пользователя даже с какой старческой эротомания. Загребельный как профессионал понимает, что поддерживать удовлетворения читателя можно, постоянно возбуждая читателя. А что может больше будоражить, как эротика? Вообще, по моим наблюдениям, посттоталитарная украинская проза значительной мере эксплуатирует эротику. Именно эротика становится тем средством, которое ведет к успеху даже самые серьезные тексты. Только одни авторы начинают открыто анализировать ее, а другие ее скрыто использовать. Поэтому современная литература может скорее быть объектом психоаналитика, чем литературоведения. Значительной мере постсоветский роман держится вместе, создавая особо пошлый и одновременно особенно возбуждающий вариант эротики – посттоталитарная эротику. Это, скажем так, эротика без берегов и моральных сдержек, крайне вульгарная, она аккумулирует возбуждения и наслаждение, которые можно направлять и на национальную идею, и на историю и политику. Создателем этой литературы и является Загребельный, а у него есть талантливые ученики. Такова, например, «Сладкая Даруся» Марии Матиос, где национальная тема и тема девственности и болезни нанизаны на эротический стержень. Интерес к сексу, эротике искусно подогревается последовательно на протяжении всего романа, к эротике, а не к национальной идее сводится фабула, а сцены с грубым сексуальным намеком – центральные для романа. Чтобы найти ключ к такой эротики, стоит почитать хотя бы «Один день опричника» В. Сорокина.
3.
Я никогда лично не встречалась с П. Загребельным, даже ни разу не видела его. Но слышала какие забавные анекдоты. Например, такой. Загребельный, как говорили, писал стоя за конторкой, в каком большом журнале или на больших листах бумаги. Он писал быстро и был, можно сказать, всеядным. Шутили, что можно было подойти и написать какую-то фразу-две, а Загребельный, не смутившись и не вычеркнув, мог продолжить писать дальше. Так поступает, пожалуй, профессиональный автор-ремесленник. Скажу, что подобных высококлассных ремесленников не так много в нашей литературе.
По моему мнению, произведения Загребельного будут читаться, но не все. Постепенно они перейдут в разряд популярной литературы и займут там свое заслуженное место. Сочетание исторического романа, детектива и эротического романа обеспечит определенный интерес к ним читателей.
Сочиняя все это, я вовсе не хочу снять Павла Загребельного с пьедестала, на который его сегодня ставят как «наиболее интеллектуального украинского писателя». Мне только странно, что вместо говорить о серьезных вещах, мы прибегаем к пафосу. Вместо анализировать – славословим, будто современное украинское литературоведение и критика не пошли ни шагу дальше бывшего советского литературоведения. Давайте искать новые подходы и новые идеи, давайте не мыслить шаблонами. Ведь в том, о чем я написала, тоже немало позитивного. В ряду советских писателей Загребельный был иной. В современной литературе он также был не последний. И это уже предмет для разговора.
Сергей Жадан
1.
Интересный попыткой соединить «философичность» с «сюжетностью». Интересен тем, что его просто интересно читать, а это с украинской прозой случается не часто. Ну и вообще – фигура выдающаяся и незаурядная, интересно было услышать его мнение по тому или иному поводу. Пытался следить за его интервью – это были всегда умные мысли умного человека.
2.
Видимо, все же исторические романы – в них меньше идеологии, больше авторского, личностного. Хотя талантливой литературе идеология, наверное, и не мешает. Но так или иначе – думаю, его исторические романы будут и впредь переиздаваться и читаться.
3.
У меня личных воспоминаний нет, есть только воспоминания читателя. Собственно, они начинаются еще со школьных лет, когда впервые довелось прочитать его, согласно школьной программе. Однажды запомнилось, что чтение было приятным и легким.
А насчет воспоминаний – у нас в Харькове такой прекрасный поэт Анатолий Перерва, они с Загребельным довольно подобные наружно. И вот еще в начале 2000-ных имели Загребельному в Харькове вручать какую литературную грамоту. Сам он приехать не смог, но попросил прийти за грамотой Перерыв, поскольку тот на него похож. Поэтому Загребельный у меня часто и ассоциируется с перерывом, а Перерыв, соответственно, с Загребельным.
Олег Коцарев
1.
Для меня Павел Загребельный – это оправдание существования соцреалистической эпохи в литературе. Он словно «выкупил» своей творчеством его грехи. Разверните любую его книгу – и увидите, что ее реалистичность совсем не фальшиво-занудный и не шаблонно-радостная, она просто уютная и интересная. Загребельный чрезвычайно хорошо умел быть масштабным, интригующим и стильным. Ну и, конечно, общеизвестной является его эрудированность, которая сделала эту прозу действительно познавательной. Словом, Павло Загребельный для меня наилучшим попадает в такой бытовой стереотипный выражение, как «хороший писатель».
2.
Скажу так: лично мне ближайший роман "Чудо", и выглядит, что не только мне. В чем его секрет? Как по мне, в том, что там идеально выдержан пропорции. Пропорции приключений и статика, динамика и уже упоминавшегося мной уюта (хочу еще раз подчеркнуть: уютность Загребельного – очень важная, выдающаяся и положительная черта его творчества, особенно учитывая то, в каком веке это писалось), пропорции различных исторических эпох, в том числе и эпохи советской, которая как мало у кого в те времена, в Загребельного отчетливо фигурирует как только один из быстрых и преходящих эпизодов нашей истории.
3.
Конечно, мне не довелось знать Павла Загребельного лично. Поэтому я могу судить о его человеческие черты исключительно из прочитанных или увиденных интервью. В моей памяти он остался спокойным и тихо-радостной пожилым человеком. Кажется, именно из таких получаются лучшие дедушки, и повезло тем детям, с которыми они успели поиграть. Я, помнится, еще удивлялся, что богатый жизненный опыт, большие и не всегда приятные знания, а также постоянный труд не оставили – по крайней мере, мне так показалось, а это тоже кое о чем говорит – досадного следа на его лице.
Ну и наконец, когда я 2004-го, кажется, году прочитал его послесловие к повести Сергея Жадана «Депеш Мод», стало понятно, что мое впечатление было не ложным – Павел Загребельный не потерял за долгие прожитые им годы не только спокойной улыбки, а и умение «играть», развлекать самого себя и всех вокруг.
Евгений Баран
1.
Есть писатели, у которых не ищу "любопытства", они для меня – материк культуры, без которых мне неуютно. Павел Загребельный не просто высказывал сюжеты. Он ставил человека в эпицентр борьбы (политической, мировоззренческой, этической, культурной), наблюдая за его выбором. Кроме всего, Загребельный умел хранить интригу: сюжетную, психологическую, историческую. Он никогда не опускался и не поддакивал вкусам избалованной неграмотностью публики. Всегда вел разговор с читателем (в трагедийном, драматическом, юмористическом ключе. Но это был разговор, постоянная нацеленность на диалог и постоянная работа души и ума (а еще Монтень писал, что смысл чтения в постоянной работе разума).
2.
Возможно, буду неоригинальным, но есть у Павла Загребельного книги, к которым люблю возвращаться: "Дума о бессмертном", "Смерть в Киеве", "Евпраксия". Первый роман – трагедия молодого поколения, брошенного в пучину страшной войны, второй – раскрывает все преимущества и недостатки, вершины и падение власти, суть которой не меняется от библейских времен, третий – раскрывает трагедию Женщины, которую воспринимали и сегодня воспринимают (только не признаются вслух ) как вещь, прихоть, игрушку.
Назову еще два романа с его "исторического цикла" – "Первомост" и "Чудо". Но, как ни странно, они в меньшей степени меня задевают, чем названные.
Сами эти романы (3 +2) имеют все шансы остаться и сохранить свою популярность.
И конечно, публицистика Павла Загребельного "Неложными устами" и "Мысли нараспашку", в которой он говорил на разные темы, расставляя собственные акценты, оставляя читателя перед выбором позиции (гражданской, нравственной, культурной).
3.
Мне не повезло познакомиться с Павлом Загребельным. Я из того поколения, в котором был воспитан внутренний пиетет перед литературными авторитетами. Помню, когда поступил в академической аспирантуры в Академии наук, то первые месяцы никак не мог привыкнуть, что рядом со мной ходят Леонид Новиченко, Игорь Дзеверин, Дмитрий Затонский; что я запросто слушаю выступления и лекции Ивана Дзюбы, Михайлины Коцюбинской, Емельяна Прицака, Ярослава Дашкевича, Григория Грабовича …
И только летом 2008 г. ко мне звернулаcя Ольга Слоневская, поэтесса и преподаватель, с которой вместе работаю на кафедре украинской литературы Прикарпатского национального университета, и сказала, что получила письмо от Загребельного, в котором он хорошо вспоминает меня: "Напиши ему". Я написал, и Павел Архипович ответил, еще и прислал свои публицистические размышления. Я опять ответил, предложив диалог, но он отказался, аргументировав это усталостью и внутренним равнодушие к современному литпроцесса. Наконец, письмо Загребельного со своими "писульки" я опубликовал в журнале "Золотая пектораль" (2009 .- № 1-2 .- С.109-112).
Что меня приятно поразило в письме Загребельного да, это его внимание к младшему поколению и желание навести с ними контакт. Он за многими вещами следил, и на все имел свое мнение.
Несмотря то внимание, которое он якобы и было, мы потеряли (прозевали) этот опыт и где даже изменили его (особенно в последние годы жизни).
Тот факт, что Пало Загребельный – Книга и Человек – останется в истории украинской культуры, у меня не вызывает сомнения.
Настя Байдаченко
1.
В моем случае – пример для подражания в жанре исторической прозы. И прозы не эфемерной "из жизни голубей", а очень фактурной, захватывающий реальностью и жизненностью образов, словно чувствуешь текст пальцами, когда листаешь страницы. Прозы, легко визуализируется.
2.
Мне лично больше нравятся "Роксолана" и "Евпраксия", может, через сочетание истинного знания исторического материала и очень тонкого, почти "цвейгивского" чувство женского характера и психологии.
3.
К сожалению, я не знала Павла Архиповича лично, однако у меня сложилось впечатление о нем, как о чрезвычайно скромном человеке, но очень светлую и по-настоящему оптимистичную, какими были и есть люди, которые прошли войну.
Леонид Плющ
1.
Фактически за меня ответила Гундорова. Почти со всеми ее утверждениями я согласен и не буду их повторять. В отличие от нее, никогда не интересовался Загребельным. Дома, еще в СССР, не смог дочитать, не помню, что именно. За границей не смог прожевать «Роксолану». Начал его читать всерьез только после того, как в 2008 г узнал, что этот член ЦК КПУ украл для «Кларнеты нежности. Неложными устами /!!!/», немалый кусок из гулаговских Воспоминаний Н. В. Суровцовой. Поразило, что украл, почти не меняя «ни титлы, ниже тии запятой». Буквально. Надежда заменена соловьино-вишневой и партийно-выдержанной Наташей … кларнетного партия юного Павлика – тоже засахаренные Загребельным записи самого Тычины. Кич!
В Киеве же узнал о других его плагиаты. Начал писать на эту тему. И ливень восхвалений-эпитетов после его смерти заставила внимательно прочитать «Роксолану», «Первомост», «Юлию» и т.д., несколько интервью и публицистических статей. Когда дошел до «совести нации» и «Украинская Толстого», понял, что нужно писать об общем состоянии нашей официальной культуры, которая способна на создание такого культа ..
Нужна развернутая дискуссия не о Загребельного, а о стагнации и гниения культуры и «элиты» нашей. Оранжевая поражение на нынешних выборах свидетельствует именно об этом …
Итак, интересует меня Загребельный своими позахудожнимы качествами: моральными, общественно-политическими и психоаналитическими. Как лакмусовая бумажка, симптом посттоталитарной постколониальной эпохи.
Именно этому посвящен мой памфлет «Мародеры», о котором упоминает Гундорова.