Ольга Кобылянская – идентичность или аутентичность?
Может, нужно начинать от того, что эта книга давно была ожидаема в Украине? Еще с начала десятилетия автор заинтриговал читателя, публикуя свои интерпретации Кобылянской на страницах периодики, в частности в журнале «Современность» (2001-2003). На основании тех публикаций напрашивалось впечатление, которое должно стать целостную работу, причем эвристическую, которая по-новому расставит акценты литературной классики. Напряжение подогревал и тот факт , Что в течение этого периода наша общественная мысль менее или более активно «пережевывала» тему интимных отношений Кобылянской и Леси Украинский, невероятно разрекламированную и растиражированную в медиа. Оценки же Марка Павлишина выглядели в этом контексте крайней мере сдержанными: исследователь явно не торопился примерить на себя лавры скандальной славы первооткрывателя «клубнички», хотя целом критицизма его позиции не было. Авторитет ученого заслуженно преподнесла (по крайней мере, в Украине) его предыдущая работа «Канон и иконостас» (1997), часто дискутируемых и цитируемая в среде гуманитариев. Если, рассуждали, Марко Павлишин так лихо и убедительно звойовуе стереотипы и клише («иконостасы») украинской литературы, то и в области Кобылянской от него принадлежит надеяться нового взгляда. Наконец теперь упомянутая выше интрига раскрывается: харьковское издательство «Акта» обнародовало монографию известного австралийского ученого, профессора М. Павлишина с непретенциозным, на первый взгляд, названием «Ольга Кобылянская: Прочтение».
Главным персонажем книги становится текст Ольги Кобылянской. Предпринимаем это понятие скорее в его широком значении, хотя не в универсально-лакановского, где теряется грань между вербализованной и воображаемым текстом. Когда же оценивать текст, опредмечуваний в монографии Марка Павлишина, то он присутствует по крайней мере на нескольких уровнях и в нескольких качествах: 1) канонический художественное произведение, подвергающегося вникливим интерпретациям и выявляет скрытые от предшественников смыслы, 2) нехрестоматийний, маргинальный произведение, которому до сих пор не оказывали серьезного значения, трактуя его как фон для канона (например, ранний «Дневник» или поздний роман «Апостол черни»), 3) эпистолярное письмо, знание которого позволяет аргументировать критику стереотипных образов писательницы; 4) автодокументальни показания, как несколько биографий Кобылянской, написанных в разное время и по разному поводу, – блестящие документы переменной автопрезентации автора в литературной жизни его эпохи. До этого сухого перечня следует добавить, что критик не только блестяще знает тексты и метатекст Кобылянской, но и подходит к их прочтения деликатно, внимательно, беспристрастно, дифференцируя свою исследовательскую оптику зависимости от характера и функции рассматриваемого текстового материала. Почему-то хочется употреблять дефиниции существительных, начинающихся с буквы "п": профессионализм, степенность, умеренность, проницательность, – может, это оттого, что и книгу Павлишин назвал коротко и необычно – «Прочтение»?
Уже поверхностный осмотр этого труда убеждает в последовательности реализованного здесь метода. В титуле книги автор дает украинским соответствие («прочтения») вместо обычно употребляемого заимствования («интерпретации»). В содержании расправы заметим формулировки, напоминающие бинарные оппозиции, нередко еще и осложненные парадоксальными подтекстами: «" Германия "или нет ?..»,« Природа человека »,« Ницше или нет? »(С. 3). В эпиграфе с О. Кобылянской снова недвусмысленный намек, поскольку речь идет о таком чтения, когда в произведения «углиблюються … целым существом» (с. 5). И наконец, в предисловии автор расставляет принципиальные акценты, рассуждая о способа чтения Кобылянской числе и литературной классики («канона») вообще. Все это вводит читателя в определенную дисциплину чтения, которую предлагает ему автор. Как каждая дисциплина, она требует самоотречения, прежде чем одарить нас ценными достижениями.
А это так уж важно? – Иронически прищурит глаз наш бедолага читатель, воспитанный на анархо-гуляйпольских традициях. Ведь чтение – акт чисто субъективный, и даже интимный! На это Марк Павлишин с профессорской неуступчивостью таки убеждать: когда речь идет о классике, мы должны читать по-филологическом внимательно и полноценно. «В литературоведении приблизительное чтение, на основании которого каждый литературное произведение можно было приблизить к обязательным идеологических шаблонов, делало задержания в культурном обращении текстов, при условии точного прочтения должны были выглядеть опасными. Недочитання и предвзятое чтение укоренились в культуре встречи с каноном »(с. 9). Когда задуматься над этим выводом, то придется признать, что всем нам надо посыпать голову пеплом. Потому наиболее популярным у нас есть именно то идеологическое шаблонирования прочитанного: его воспитывают в школе и вузе, и горы книг в таком духе написано – о всевозможных всадников и знаменосцев с сеятелями и борцами. Что с того, что сейчас мы меняем классовые акценты на национально-патриотические? Суть же не меняется, т.е. характер чтения, отношение к тексту – инструментальное вместо филологического.
Скрытый пафос исследования Марка Павлишина раз начинается от культуры чтения как предпосылки восприятия литературной классики. При этом второстепенным выдается наивный критерий «нравится – не нравится». Если мы признаем произведения О. Кобылянской своей национальной классикой, то следует воспринимать их как потенциальный комплекс разнородных значений; безразлично, насколько соответствуют они нашим ожиданиям или, наоборот, не подтверждают их. Автор труда несколько раз деликатно затрагивает проблемы, наяву присутствующей (порой не без Пересади) в литературоведческих исследованиях последнего времени. Речь идет о своеобразном синдром разочарования Кобылянской. Сначала переживается априорное восхищение ее фигурой, которую так высоко ценили модернисты и наши современники, а позднее, когда, собственно, познаются ее тексты, читатель не находит в них того, что, по его мнению, должно было соответствовать бренду «первой модернистка», и разочаровывается.
Марко Павлишин оставляет за собой право читать по-другому. Может, это слишком традиционный способ чтения, как кому-то может показаться. Но в этом случае он вполне оправдан: надо вернуть автору, что включена в национальный канона, те смыслы и идеи, которые в свое время были – целенаправленно или непроизвольно, то уже дело другое – изъяты или не замечены, тогда как без них это творчество не выглядит органичной на фоне своей эпохи. «Сквозной остается импульс читать: видеть и фиксировать что на странице, и искать понимания, которое кажется адекватным прочитанному», – декларирует автор (с. 15). Его письмо, действительно, во многих местах напоминает практику американской «новой критики», с той, правда, разницей, что М. Павлишин не склонен абсолютизировать литературный текст, ибо для него имеют значение еще и биографические и эстетические контексты, способные многое объяснить. О методике проницательного чтения думаешь, наблюдая за выстраиванием аргументации автора в противоречивых пунктах кобилянскозанвства. Аж на с. 148 наталкиваемся, собственно, на это классическое в теории интерпретации формулировки – close reading, которое автор трактует как точное чтение в теории Веллека и Уоррена.
Очевидно, эффективность примененной М. Павлишиным методики следует оценивать с точки зрения полученных результатов. В этом смысле мы можем утверждать, что книга не только добавляет к нашему знанию о Кобылянской, но и существенно переформатирует это знание. Оказывается, через упущения предыдущих исследователей (а это по крайней мере 4-5 поколений ценителей писательницы!) Или цензурные ограничения отдельные принципиальные проблемы творчества Кобылянской так и не были решены до сих пор. То же Марко Павлишин справедливо может чувствовать себя не «причинкарем», уточняющий какие несущественные детали (хотя и этот труд в литературоведении на стоит полностью пренебрегать), а первооткрывателем, который направляет свет в закоулки, где до сих пор царил неопределенный мрак.
Попробуем кратко сформулировать интересные, порой парадоксальные, выводы исследователя, представляющие его эвристические версии прочтений Кобылянской. Наконец, они достаточно хорошо виопуклюються в структуре труда, каждый раздел которой превращается в своеобразный детективный сюжет и одаривает читателя альтернативным прочтением хрестоматийно известных произведений и биографических акцентов буковинской писательницы, к тому же, критически отстраненных по стереотипов – от соцреалистического образа «горной орлицы» до постмодернистского клише «хтосичка черненького».
1. Отвечая на вопрос о роли «Германии» в писательской биографии О. Кобылянской, автор студии отрицает популярное представление о якобы возможной успешную карьеру писательницы в немецкой литературе. М. Павлишин доказывает, что в таких утверждениях украинский критики скорее проявляли желаемое за действительное. Еще от первой оценки Леси Украинский, которая подчеркивала ведущей роли «Германии» в образовании и художественных критериях буковинской автора – как предпосылке ее самобытной личности в украинской культуре, – утвердился стереотип, связывавший Кобылянской с доминирующим немецко-культурным (собственно, австрийско -немецким, речь идет о совместном языково-культурный ареал) влиянием. Критикуя этот тезис, М. Павлишин перечитывает биографические свидетельства самого автора «Царевны», анализирует факты публикаций и отзывов в германской прессе, чтобы верифицировать общепринятое утверждение.
2. Дилеммы ницшеанства отслеживаются в нескольких проекциях. М. Павлишин стремится локализовать этот тезис, сопоставляя тексты Ф. Ницше и постулируя отдельные заимствования или влияния, присутствуют в произведениях Ольги Кобылянской. При этом влияния могли быть не непосредственными, а опосредованно – через другие лектуры, в которых пропагандировались идеи «сумасшедшего философа». Но и заимствования буковинской писательницы не буквальные, а творческие, сознательные. Другую грань темы обнаруживают влияния дарвиновской теории, постепенных идей Конта и подобные, – ведь мировоззрение Кобылянской не формировался исключительно на культе сверхчеловека-Заратустры. В работе М. Павлишина ницшеанства целом уделяется немало внимания, – эта тема затрагивается в нескольких разделах книги.
3. Интригующую версию автор предлагает относительно трактовки «Земли». Известно, что в свое время именно этот роман был поставлен в центр канона. Павлишин, однако, не ограничивается деконструкцией социологического прочтения произведения, как можно было бы гадать. Он идет дальше и замечает стойку апорию интерпретационных схем, которую никто из исследователей так и не преодолел. Это тема братоубийства в «Земле» – тема, которую, собственно, критики навязали читателю, ибо в самом тексте отсутствует однозначное обвинение Саввы как братоубийцы. Этот интересный аспект произведения разносторонне комментирует автор, отделяя авторский (аукториальний) нарратив от косвенных оценок персонажей и принимая во внимание факторы, которые позже наслаивались на первоначальный текст, а именно: а) оценки критиков, б) комментарии писательницы, в частности в письмах и выступлениях; в) советский идеологический шаблон вихолощував текст в качестве иллюстрации марксистски теории социальной борьбы. Последний, кажется, окончательно заглушил аутентичный голос писательницы, представлен текстом романа, и накинул читателю стереотип, действующий и сию пору, в студиях последних лет. И об этом интересно развлекает исследователь, очерчивая вполне конкретную лакуну в чтении классического произведения писательницы.
4. Традиционно табуированной сферой считалось частную жизнь «буковинской орлицы», прежде ее отношения с мужчинами. Марко Павлишин снимает это табу на примере ли не самой загадочной и скандальной в свое время истории – романса с Осипом Маковеем. Воспроизвести перипетии этой любовной истории ему позволяет корреспонденция обоих литераторов, тем более, что она лишь частично известна читателю в 5-томном издании, тогда как остальные писем остается неопубликованной. Внимательно перечитывая этот эпистолярий в архивных хранилищах, автор труда уточняет черты человеческого характера своей героини. Впрочем, характерно, что он подходит к материалу непредвзято, адекватно – после стольких критиков несколько упрощенно трактовали эти взаимоотношения и обычно упрекали Маковею, который, мол, презрением, дезертировал от особой миссии, которую ему как патриоту принадлежало принять безоговорочно.
5. Другое табу перекочевало в нашу эпоху, радикально изменив смысл запрета. Если раньше критика вообще замалчивала поздний роман «Апостол черни», считая его незрелым и идеологически вредным, то в 90-х годах ХХ века, напротив, это произведение признано чуть ли не за эталонный, а его главного персонажа Юлиана Цезаревич – как образец национальной идентичности. Марко Павлишин, перечитывая роман заново, свидетельствует, что текстовые интенции отчетливо противоречат такой шаблонизации. Цезаревич совершенно не соответствует идеалу писательницы (кажется, идеальный мужской персонаж вообще не свойственный ее письму!), Тогда как женские персонажи по-своему конструктивные в своей жизненной программе «малых дел», чем он. Вообще, Кобылянская трактует понятие нации модерно, доказывает Марко Павлишин, – как предмет свободного выбора, а не мусс происхождения и традиции. Этот тезис находит приметное выражение на страницах последнего романа писательницы.
Но что же водило пером О. Кобылянской – среди контроверс и драм его личной судьбы? Этот вопрос сопровождает интригу чтения книги Марка Павлишина от начала до конца. В конце книги, как приложение к разведке, помещено неопубликованное рассказ «Судьба», которое выдавалось исследователям слишком автобиографическим, чтобы его обнародовать, – и оно вполне уместно завершает частно-биографическую тему книги. С одной стороны, экзотическая "Германия", которая привлекала молодую автора, но нередко отпугивала ее земляков-критиков. С другой, принадлежащий дом с традиционными Василями и Маруси – культурный стереотип, который не раз высмеивала Кобылянская и который принципиально старалась преодолеть своей литературной (и не только) деятельностью. Именно в месте предполагаемого сталкивания двух культурных стихий автор разведки предлагает искать разгадки таланта Ольги Кобылянской. Он, скажем, утверждает: «Мечта о преодоление той воображаемой пропасти между своим народом и культурным сообществом мира …, была одним из ведущих мотивов всего творчества Кобылянской» (с. 72). Значит, это стало драмой целого творческой жизни писательницы? А нас в школе учили, что она, повзрослев, отвергла ту ненавистную «Германию», изобразив вместо «социальный конфликт» в «Земле» и передового борца за национальную идею в «Апостоле черни».
Это лишь основные проблемные фокусы кобилянскознавства, которые Марко Павлишин не только всесторонне, профессионально насвитлюе, но и эвристические постигает, убеждая читателя в правильности его собственных версий, радикально отличных от традиционных. При этом исследователь критически воспринимает как старые догмы, так и постмодерне очки, сквозь которые уже оценивали Кобылянской С. Павлычко и Т. Гундорова. Верность букве текста для него значит больше, чем соблазн поднять знаковую автора, подтягивая ее к собственным или групповых представлений «моды» и «модерности». Поэтому-то автор сторонится скандальных эффектов (вроде тех, которые пропагандируют «Леско и Ольку» как первых лесбиянок в укрлит!) Вместе с тем он убеждает читателя, что настоящие открытия (в том и скандальные – почему бы и нет?) Могут быть сделаны на основании проницательного изучения текстов.
Надо, правда, заметить, что профессиональные «прочтения» М. Павлишина – лишь внешне простая вещь. В действительности, они стали результатом многолетней работы над первоисточниками, и не только. Добавьте к этому блестящую филологическую подготовку автора, в частности перфектно владения немецким: такое не впервые случается в нашей кобилянскознавстви, и это тем более стоит похвалы, что произведения (в частности немецкоязычные рукописи) Кобылянской конце дождались интерпретатора с соответствующими компетенциями. Плюс также совершенный и взвешенный инструментарий – сочетание различных методик с классической основой пристального чтения текстов. Кобылянская становится привлекательной фигурой в исследовании Марка Павлишина не благодаря скандализации черт ее биографии или частного быта, а через применение адекватной интерпретации, через воссоздание духа и буквы ее суток, в значительной мере проектировали и собственное поведение и литературную карьеру автора «Земли». Картинам старых мастеров таки уютнее в классической оправе, как бы нам хотелось поэкспериментировать с ними, включая в современном интерьере … Сказанное, очевидно, не означает, что не свободно «осовременивать» классику, перечитывая ее в разных ракурсах. Впрочем, это уже отдельная дискуссионная тема, которую не удастся исчерпать в тесных рамках рецензии. Поэтому пусть она выплескивается за эти пределы. Благо, что читатель сетевого ресурса имеет пространство для формулирования собственного мнения.
Повертаючись до оцінки праці Марка Павлишина, лишається сказати, що вона не вичерпує всіх проблемних аспектів (навіть навпаки, окреслює багате поле для дискусій) заявленої теми, однак істотно наближує нас до пізнання ідентичності (автентичності, хочеться обмовитися) Кобилянскої як письменниці – в насвітленні різних граней її творчої особистості. А разом з тим – верифікує поняття українского літературного модернізму. І риторично апелює до сучасних уявлень про літературний канон в цілому, виявляючи релятивні механізми його дії.