Николай Зеров и «обры»
 |
| Николай Зеров |
Для того чтобы ответить на вопрос, когда и как пришла к Николаю Зерова слава, следует полистать страницы его биографической хроники, начиная с сентября 1917 г., когда Зеров оставил Златополь и переехал в Киев.
Над Софийским площадью уже прозвучал «золотой гул»; начала свой отсчет история Украинской Народной Республики. Бывший выпускник историко-филологического факультета Киевского университета, который в течение трех лет преподавал латынь и географию в Златопольской гимназии на самом юге Киевской губернии, и теперь не сошел с педагогической стезе. С 21 сентября 1917 он начал работать преподавателем латыни в только что открытой Второй украинской государственной гимназии имени Кирилло-Мефодиевского братства, которая разместилась в художественной школе недалеко от Сенного базара. Как окажется, жизнь Зерова будет связано с этим учреждением в течение целых трех лет, да еще каких!
Его ученики защищали Украину под Крутами, и именно Николаю Зерову пришлось произносить над их могилой, сравнивая «крутян» с защитниками Фермопилами …
 |
| Обложка журнала «Книгарь» |
Он «разрываться» между гимназией – и Архитектурным институтом, где также преподавал в вечерние часы, между Академией наук – и многочисленными «одноразовыми» обязанностями. А в марте 1919 г. из рук Василия Королева (Старого) Зеров перебрал редактирование журнала «Книгарь». Тринадцать чисел этого чрезвычайно интересного журнала, выходившего в экстремальных киевских обстоятельствах вплоть до марта 1920 г., – это тоже часть творчества Зерова. А ведь он еще умудрялся заниматься и литературным трудом!
Получалось, что жизнь Николая Зерова вращалось в небольшом квадрате, эпицентром которого были Золотые ворота. Ведь и до Второй гимназии отсюда рукой подать, и редакция «Книжник» размещалась неподалеку, в доме № 42 на улице Владимирской. Так же неподалеку, в Георгиевском переулке, жил художник Георгий Нарбут, вокруг которого объединившийся круг киевских интеллектуалов, среди которых были Павел Тычина, Лесь Курбас, Вадим Модзалевский, Михаил Семенко, Яков Степовой, Ефим Михайлов, Сергей Ефремов, Филипп Козицкий, Федор Эрнст …
Как вспоминал художник Михайлов, Нарбут «любил до фанатизма различные обрядовые церемонии и придумывал их с юношеским восторгом». Кружок друзей-единомышленников, по его представлениям, должен был напоминать масонскую ложу: Нарбут даже спроектировал печать, перстень, каким бы «посвящались» члены «ложе», разработал программу. Композитор Козицкий написал музыкальные портреты тех, кто входил в общество, а Ефим Михайлов нарисовал картину «Музыка звезд», которая дополняла музыку …
 |
| Георгий Нарбут. Автопортрет с женой и детьми |
Своим человеком в нарбутовской кружке был и Николай Зеров.
1920 увидела свет «Антология римской поэзии» в его переводах. Обложку «Антологии» выполнил Георгий Нарбут. Катулл, Вергилий, Гораций, Проперций, Овидий, Марциал – вот кого Зеров «заставил» заговорить по-украински. Открывалась сборник трогательно простодушной поэзией Катулла, в которой говорилось о оплакивание «воробышка милой моей»:
Плачь, Венеро! плачьте, Купидоны!
Плачьте, люди утонченные и вежливые:
Умер воробышек милой моей,
Умер воробышек, что она любила,
И как своего глаза ухаживала …
Можно только представить, как эти Катуллом побивание над воробышком и над заплаканной милой отзывались в сознании тех, кто читал строки знаменитого римлянина в Киеве 1920 года. Картина почти сюрреалистическая! Изуродованное город, в котором кто только не «хозяйничал» в течение последних трех лет: Центральная рада, Красная Армия с полковником Муравьевым и номинальным «командармом» Юрием Коцюбинским, снова Центральная рада, поддерживаемая теперь войсками кайзера, гетман Скоропадский, Директория, большевики (5 февраля – 31 августа 1919), деникинцы (почти до конца 1919-го), снова большевики и снова УНР (теперь уже в союзе с Пилсудским) … А 12 мая 1920 года в Киеве воцарилась советская власть, – на целых 70 лет!
Что пережил за это время переводчик римской поэзии, преподаватель латыни, редактор «Книжник», автор сонетов и элегий Зеров? Об этом еще не написано.
23 мая 1920 не стало Нарбута. От рук красных течение короткого времени погибли художник Александр Мурашко, педагог Владимир Науменко, гетманский министр Петр Дорошенко; деникинцы расстреляли поэта Василия Чумака и прозаика Игната Михайличенко; умер историк Вадим Модзалевский, друг и сосед Георгия Нарбута.
Однако жизнь продолжалась – и в нем находилось место и для тех Катуллових «плачей» над горобичком, которые пробивались к переводчику сквозь толщу двух тысяч лет …
1922 года в издательстве «Время» увидел свет сборник М. Зерова «Сонеты и элегии», посвященная Сергею Ефремову. На этот раз поэт предложил своим читателям не только переводы любимых римлян, но и плоды оригинального творчества. Удивительно: совсем скоро Зерова – как и других «неоклассиков» – с «правильным» идейным блеском в глазах ругать за отрыв от современности. А тем временем сквозь пелену античных аллюзий в сонетах Николая Зерова раз и проглядывает не что иное, как СОВРЕМЕННОСТЬ! Разве не о ней, современность образца начала 1920-х, говорится в сонете «Oi triakonta», которым открывалась сборка?
А знаете: в дни тридцати тиранов
Была та самая навесная пора.
Безмолвный Оникс, безлюдная агора
И безголосицу суда и пританий.
И только тем, как какая призрак,
Еще отзывался смех Аристофана;
Сократ, как прежде, проявлял профанов,
И весело роилось детвора.
Так же и теперь. Все уснуло.
Все прилегло в ожидании Трасибула …
А мы? где же заступ нам на наш Гич
И сапа в сорняк, и счет на раны?
Детская слепота? Сократе бич?
Или невтишимий смех Аристофана?
Весьма красноречивый и эпиграф к этому сонета: «А вокруг нищета, как Гудини, как Гич». Комментаторы пишут, что это – слова из разговора Николая Зерова и Освальда Бургардта, вместе с которым Зеров спасался от голода в Барышевке, этой, говоря словами Виктора Петрова, «болотной Лукрози».
 |
| Обложка работы Г. Нарбута. 1920 |
Все здесь – игра, столь характерная и для Николая Зерова, и для завсегдатаев нарбутовской кружка. Поэт не особо и скрывает своих аллюзий: слегка прикрывая свою печальную иронию античной пологом, он рефлексирует по поводу того, что открывалось его глазам и душе в поросшем травой Киеве, в Барышевке, во всей збильшовичених Украины … Напоминание о Сократе, который «проявлял профанов» , о «смех Аристофана» – также о многом говорит: очевидно, речь шла прежде всего об авторских самонастановы …
Ведь разве не «смех Аристофана» слышится в другом сонете Зерова, «Nature morte»? В финале его Маркс, озадаченный «вертепищем», в котором торжествует Хам недоуменно вопрошает немецкого социалиста Фердинанда Лассаля: «- Лассалю! Но неужели ответе мы / За эти кривые и изуродованные кресла, / За эти грязные и потертые ковры? "
Очень симптоматична эта «аристофанивска» реакция М. Зерова на первую большевистскую политическую практику!
А в сонете «Обри» легко угадывается голодная украинская реальность начала 1920-х:
И в селах плач. Герои саг и рун
Воскресли вновь аварин, гот и гунны
Орава посипацька, гадь храбрая.
Сельского сытости последний трен,
Всюду крик – крик дулибских жен
Под кнутом пренебрежительного обра.
Придет время – и большевистские «обры» узнают себя в этих «парнасских» строках поэта-неоклассика.
Так же важно и эстетический манифест Зерова, высказанный им в сонете «Новая украинская поэзия». Его последние три строки часто цитируются в связи с историей киевской поэтической неоклассики:
Леконт де Лилль, Хозе Вередия -
Парнасских зрение незападное созвездия -
Сведет тебя в настоящий вершины.
Ориентиры назван совершенно определенно: строгие классические формы – в противовес «старосвитчини» и «уездном вкуса».
В заданных обстоятельствах Зеров выбирал внутреннюю эмиграцию.
1924 вышли в свет его лекции по истории украинской литературы (1798-1870 г.) – «Новая украинская литература». Он уже знал, что такое популярность. На лекции профессора Зерова сходились студенты по различным специальностям. Он обладал невероятной память, блестящий ораторский талант и просто – человеческую привлекательность, которая по-французски именуется словом «шарм».
В середине 1920-х не было авторитетного литературного критика, чем Николай Зеров. Потому когда в Харькове разгорелся литературная дискуссия 1925-1928 гг, многие ожидали слова Зерова, которое должно прозвучать из Киева. И он сильно подшутил над воинствующим невежеством! Чтобы принять гелиоцентрическую систему мира, вовсе не обязательно иметь подлинные данные о социальном происхождении Коперника, – иронизировал профессор Зеров. «Кто перечитывал основоположников марксизма, тот хорошо знает, что классовой точкой взгляда никогда нельзя пользоваться как орудием против общеобязательной логики», – так же иронически писал он в статье 1925 года «Европа – Просвещение – образование – ликбез», отстаивая основное свое лозунг: «AD FONTES!" К источникам!
Он понимал опасность тотального невежества и искал альтернативы «обрам» – в людях широкой культуры. Трудно представить, что уже тогда, в середине 1920-х Николай Зеров не чувствовал, насколько опасны те «обры» для него самого.
И они таки ничего ему не простят. Ни его подозрительной внутренней эмиграции, ни его знаний, ни его друзей, ни его украинства, ни славы.
… Николай Зеров был расстрелян в урочище Сандармох (Карелия) 3 ноября 1937. Массовыми расстрелами «врагов народа» «обры» готовились «достойно» встретить 20-летие социалистической революции.