Не-Лауреат
Прозаическое наследие Василия Портяка – всего две небольшие новеллистические сборники: «Крислачи» (1984) и «В снегах» (2006). Между ними, как видим, целых 22 года. И есть еще несколько киносценариев Портяка, по которым сняты фильмы. Вместе те фильмы составляют киносагу об УПА. «Вишневые ночи» (по повести Бориса Харчука), «Нам колокола не играли, когда мы умирали», «Осеннее убийство в Мюнхене», «Непокоренный», «Железная сотня» …
УПА для Василия Портяка – нечто гораздо большее, глубже, чем «тема». Я в этом убедился, прочитав в антологии «Украинская малая проза ХХ века» слово Василия Герасимюка о его новеллы. Портяк родился в 1952-м – тогда, когда погиб его отец, один из последних членов УПА. «Сибиряк» – таким было его псевдо. «Сибиряк» погиб, прикрывая побратимов, среди которых был и его старший брат, сотник «Туча». «Облако» расстреляли годом позже, в Киеве.
Но я мог этого и не знать. Стоит просто прочесть новеллы Василия Портяка, чтобы понять, ЧТО его не отпускает всю жизнь.
Не отпускают Карпаты, гуцулы-земляки с их трагической историей. Он знает о них нечто такое, чего не знает никто. Иногда – крайне редко – он пишет о них, находя слова, удельный вес которых так велика, что я и не знаю, с чем ее сравнить. Разве что с весом словам другого Василия – Стефаника.
Никто никогда не разгадает, как на нескольких страницах текста можно разместить целую эпопею. Думаю, что и сам Василий Портяк развел бы руками, если бы его спросили о секрете. Однако он написал! «Гуцульский год» – так называется и эпопея. Это произведение невероятной силы, собственно – трагический сгусток гуцульской жизни той поры, когда «советы» пулями и штыками насаждали в Западной Украине свою власть, «наши ребята» оказывали этом сопротивление, а гуцулы знали, что их жизнь разделено пополам – на день и ночь . Днем правят «советы», ночью – «наши ребята» из УПА.
Все – как на лезвии, каждое мгновение пропитана страхом, риском, тревогой за детей, нечеловеческим напряжением нервов. «Гуцульский год» – это вроде заметки сельского дьяка «на берегах старого календаря». Дьяк как дьяк, он, кажется, ни за тех, ни других, – больше о Боге думает, и готов просить Господа, чтобы он простил всех – и грешных и праведных. Хроника, что ее очень для чего ведет Портяк дьяк, поражает разительным контрастом «летописного» обыденного тона ее автора и трагической сути его записей. С тех скупых, нехитрых слов возникает Портякова правда – такая, что мороз по коже. «Нашли в Черетов тайник, – записывает дьяк, – но все потикалы, только сестра Бойкого, что с ними была там, не умклася от пса – догнал ее в кустах, то розбезпечила гранату и легла на нее. Погиб также один солдат. Упокой их, Господи, душу!
Этот бесстрастный (якобы) дьяков голос, в котором спрятано столько скорби и сокрушению от осознания греховности человеческой, заставляет читателя перестроиться с кровавой политической сечи 1940-х на волне вечности. Конечно, в голосе том доминирует «абстрактный гуманизм», как говорили когда ревнители классовой морали, – но тем своим «абстрактным гуманизмом» он и важен. Кто должен увидеть события и с такой «колокольни».
Впрочем, у В. Портяка говорят не только сами записи на берегах старого календаря, но и нечто вне их. Дьяк никого не осуждает, но есть же еще и правда самого события, им скупо зафиксированы! Читаем: «Опять приходил Городов, забрал« Псалтырь »и тетради, что я в них песни и сказки списывал. Таже, говорю, знаете, господин-товарищ Городов, что мне той книги надо, и так уже «Библию» сте забрали. «Надо, – скривился, – с тебя теперь Дьяк, што с … карабин. Поп твой сбежал в банду, теперь в церкви мы позаботимся ».
Как много сказано этими несколькими предложениями! И о новой «власть», которая только и уповает, что на грубую силу, и о самом дьяка, который сожалеет о «Псалтырь», ведь надо читать псалмы над покойниками; однако и тетрадей с песнями и сказками дьяку также жалко, – в нем , оказывается, живет душа неказенна, а «просветительская», или, может, и поэтическая.
Мы еще многое узнаем, читая заметки из старого календаря. Ничто не теряется в автора, все выстраивается в напряженный сюжет, где есть своя вершина и своя страшная развязка. Как ни остерегался дьяк, а беда таки нашла его. Боивкари надумали перепрятать в его доме старую мать своего проводника, и дьяк стал заложником случая. Но и теперь его растерзанная душа не потеряла человечности и милосердия.
Это, наконец, главное в новелле Портяка: человечность – среди бесчеловечным ужас обстоятельств – и душа человеческая, которая инстинктивно стремится сохранить себя и те основы, на которых издавна мир держится. В новелле «Гуцульский год» немало лиц – и несмотря невероятный авторский лаконизм они выразительные, живые. Один за другим здесь всплывают микросюжеты, не менее драматические, чем тот, который завершается смертью дьяка, жестоко наказанного за укрывательство матери проводника-боивкаря. Вместе они и составляют ту самую Портякова «эпопею», без которой отныне украинский литературный канон выглядеть неполным.
Не буду останавливаться на других семи новеллах из сборника «В снегах». Некоторые из них хочется назвать кино-новеллами – они словно просятся на экран; читая их, четко представляешь готовые кадры, слышишь сдержанные, но психологически насыщенные диалоги героев, переживаешь драматургию истории, разворачивающейся перед тобой. Все у Василия Портяка на самой границе напряжения, человека он показывает в момент больших, страшных в своей сущности испытаний. Однако после всего пережитого ею остается, наконец, свет человеческой неубиенности. Василий Герасимьюк вспомнилось в этой связи Хемингуееве: человека можно убить, однако невозможно победить. Именно так: Портяком гуцулы, показанные в тисках реальных исторических обстоятельств, вырываются, наконец, в некий высший, бытийный измерение. Тот, в котором решаются главные вопросы: о смыслы и возможности. О том, как жить, как уберечь «душу живу», как не погасить свет …
Это экспрессионистская проза, в которой герои оказываются лицом к лицу с ужасом и вступают в поединок с ним. Кому то может показаться слишком «стефаникивского». Ее поэтика, стиль и действительно напоминают письмо покутского волшебника. Однако выискивать в ней знакомые художественные приемы все же не стоит, ведь главное – боль – у каждого свой. И тут уж точно здублюваты ничего невозможно.
Во время, когда нравственные и эстетические ценности размываются, подменяются суррогатами, когда вокруг царят имитации (имитированы политики, имитированы «народные артисты», имитированы «живые литературные классики» …), невольно появляется ностальгия за подлинностью. Это здоровая реакция ЖИВОГО на фальшь, в ней есть надежда на свет. Новеллистики Василия Портяка также возвращает нас к подлинности. Той, которая самом Портяк открылась в горах, где жили и продолжают жить ЕГО гуцулы.
PS Два года подряд имя Василия Портяка заносится в списки претендентов на получение Шевченковской премии. Два года подряд Василий Портяк ее не получает. Говорят: Комитет заботится о «высокую планку». Я не очень понимаю, о чем речь. Возможно, просто не все «комитетчики» читали Портяка?