Марк Соколянский
Начну с того, что эту книгу приятно даже взять в руки. Стильная суперобложка, прекрасный дизайн, мастерские графические иллюстрации Владислава Ерко. В аннотации издательство не поскупилось на похвалы тем, кто создавал этот том, есть – прежде всего переводчику и художнику (правда, несколько с похвал досталось и драматургу!) Новый перевод «вершинного произведения Шекспира» на украинском языке рекомендуется в аннотации с исторической дотошностью как «первый в третьем тысячелетии», а переводчик, известный прозаик и эссеист Юрий Андрухович, вместе с иллюстратором – как «знаковые фигуры современного украинского культурного пространства». Все это не может не привлечь повышенного внимания к книге, и прежде всего – к качеству нового перевода «Гамлета».
Юрий Андрухович не новичок в переводческой деле. Ему принадлежат переводы произведений Райнера Мария Рильке, американских поэтов-битников и других зарубежных художников. Знакомство с его версией «Гамлета» не оставляет никаких сомнений в том, что признанный писатель работал именно с английским оригиналом произведения, он чувствует мелодику шекспировского стиха, что ему достаточно хорошо известен опыт предшественников – переводчиков Шекспира – причем не только в украинской, но также и в родственных языках. Несомненно и то, что этот перевод появился в результате серьезной, вдумчивой работы и поисков. Главное направление этих поисков не так трудно распознать: Юрий Андрухович поставил себе цель приблизить великую трагедию английского драматурга к кругу современных украинских читателей с их миропониманием, лексикой, фразеологией.
Общая задача в нелегкой переводческой работы измельчается, как известно, на тысячи вполне конкретных проблем, связанных с адекватной передачей отдельных слов, оборотов, фраз, строф из одного языка на другой, и именно от результативности таких конкретных находок (или потерь?) В значительной многом зависит успех (или неуспех?) всей работы.
Хочется обратить внимание на ряд вполне очевидных конкретных удач переводчика. Удалась Андруховичу тирада Горацио с первой сцены первого акта (с. 20), где сохранено не только образность, но и ритм оригинала. То же самое можно сказать о переводе тирады Гамлета («Кажется»? Но что такое «кажется»?) Со второй сцены первого действия (с. 24). Адекватно не только в содержательном, но и в стилистическом плане передано монолог Полония с третьей сцены первого акта (с. 40-41), так же, как и монолог принца при появлении Призрака («Небесные силы, станьте в обороне!") с четвертой сцены (с. 44).
Совсем не просто даже для опытного переводчика воссоздать другом языке монолог Энея, который выполняет Первый актер по просьбе Гамлета, – монолог классически помпезный, даже немного анахроничный для времени действия трагедии, не говоря уже о времени ее написания. Думаю, что с этой задачей Юрий Андрухович в целом справился неплохо (с. 92-93). К явным удач отнес бы я также перевод монолога Клавдия, который собирается просить и короткого, напряженного монолога принца, идущий вслед за тем (с. 135-136). Да и высокий драматизм славного монолога Гамлета из первой сцены третьего акта («To be, or not to be …») хранится в новом переводе, четко отражая кульминацию душевной трагедии героя.
Упомянутые удачи убеждают, что в арсенале автора предлагаемой украинской версии «Гамлета» имеются значительные возможности достичь желаемой цели. Однако на пути к ней появились и серьезные препятствия. Прежде чем делать какие обобщения, приведу некоторые примеры тех переводческих решений, которые могут вызвать в эстетически подготовленного читателя или зрителя определенные возражения.
Преимущественно такие замечания касаются стилистики перевода. Иногда кажется, что Юрий Андрухович, знаток и, очевидно, искренний почитатель поэзии Бориса Пастернака, забывает, которое у нас «тысячелетия на дворе», и пользуется неуместным в данном контексте материалом устаревшей разговорной и даже просторечной лексики. Режут глаз многочисленные «друзья» в тексте трагедии (вспоминаются строки из древних переводов Юрия Федьковича, Пантелеймона Кулиша, Михаила Старицкого – такие, например, как ЛАМЕНТАЦИЯ Гамлета в Кулишева интерпретации: «… О, что я за козак, по гайдамак! ..» . Ничуть не хочу принизить заслуг классиков, но нельзя забывать, что они работали в другое время, при других условиях, с другими знаниями западных языков и т.д. Сегодня переводчик должен владеть современным инструментарием и оперировать несколько другим вокабуляром).
Наряду с «друзьями» может быть заключен целый ряд просторич, которыми злоупотребляет новейший переводчик: убийцы (в оригинале – «lawless resolutes»), Бидяк, паскуда, сопляк, партач, курва, быдло, «рваный норвежец» (в оригинале достаточно уважительная дефиниция – «ambitious Norway», т.е. «честолюбивый норвежец»), «в пору мертвецов» (в оригинале – «at this dead hour"), "в государстве нашем беспорядок и бордель» (в оригинале – «оur state to be disjoint and out of frame »),« подлый снадобья и ветоши человеческое »(в оригинале -« unweeded garden, that grows to seed ")," шишечки, пьянки, похмеляння », придурень (в оригинале нет никакой оценочности -« a good fellow »), придурок (в оригинале -« mad », т.е.« безумный »),« сукины сын »(в оригинале -« the knave », т.е.« мошенник »), и перечень подобных примеров, к сожалению, можно было бы продолжить .
Кроме того, что эти просторечия, включая и случаи употребления пейоративный лексики, не соответствуют шекспировском текста, они нередко плохо согласуются с индивидуальностью персонажей, которые пользуются такими словами и выражениями. Например, королева восклицает в пятой сцене четвертого действия:
«Ох, не на шутку розгавкалася псота!
Вот лживая датская собачня! .. »
(В оригинале лишь: «false Danish dogs»).
Что уж говорить о вещании простолюдина Первого Шута (гробовщика)? Здесь уже открылась возможность даже не сдерживаться. Например, персонаж так говорит о покойнике Йорика: «Ну, уж этот сукин сын вот был всем придуркам придурок! ..» (С. 203), а дальше, где в оригинале встречается лексема «whoreson» (незаконно рожденный), переводчик принимает откровенно низкое, бранное слово «трахомуд».
Излишне прощения и даже огрублювання Ю. Андруховичем языка шекспировской трагедии может напомнить специалистам об смелые «новации» Анны Радлов, в свое время шла к шекспировского первоисточника примерно таким же путем. Появление ее переводов на русский язык вызвала в 1930-е годы серьезную полемику, в которой приняли участие ведущие литературные и театральные критики того времени. Большинство из них (К. Чуковский, Ю. Юзовский, Л. Боровой и др.) отнеслись к переводческой практики Радлов абсолютно отрицательно. Опыт старых дискуссий полезно, видимо, не забывать и на пороге двадцать первого столетия.
Вспомнив о работах Г. Радлов, не могу не сказать, что между ее переводческой практикой и подходом Юрия Андруховича в шекспировской трагедии нетрудно заметить не только некоторое сходство, но и существенное отличие. Наряду с тяготением к разговорному (в широком понимании), сниженной лексики и фразеологии, украинский переводчик явно хочет «осовременить» классическое произведение за счет культурной лексики, приблизив «Гамлета» до нынешнего более или менее образованного читателя или зрителя. Вот несколько случаев такого осовременивания, которое приводит зачастую к неожиданной и немотивированной модернизации.
Уже в первой сцене первого акта Горацио вспоминает «наше руководство» (с. 17). Во второй сцене того же акта Марцелл докладывает принцу, что они всегда стоят на террасе (в оригинале – «upon the platform»). В разговоре Офелии с братом довольно неуместным в ее устах выглядит слово либеральные (с. 37). Гамлетов выражение «old mole! Canst work i 'the earth so fast »(« Старый крот! Так быстро мог бы работать под землей … ») Андрухович переводит в современной« производственной »образности:« незлым бы исходил из тебя проходчик в шахте "(с. 57). «Придание» хрестоматийного обращение Гамлета к Горацио вращается стилевой неуклюжестью:
«… Но, Горацио, на небе и на земле
Есть гораздо более удивительного и такого,
О чем не знают знающие субъекты … »(с. 57)
Полоний в разговоре со слугой употребляет слово репутация (с. 61). Слово «machine» из письма Гамлета к Офелии превращается в машинерию (с. 73). В беседе с Розенкранцем и Гильденстерн Гамлет упоминает о стационарную сцену (с. 85), а в первой беседе с актерами – о массовой публику (с. 91). В исполнении Первым актером монолога Энея Гамлета захватывает полное соответствие между формой и содержанием (с. 96); это клише напоминает печальной памяти дидактические компартийные постановления по вопросам литературы и искусства. Неизвестно откуда возникают в советах Гамлета актерам слова субстанция и мизансцена (с. 111), а в монологе с первой сцены третьего акта слово апломб. «Подтягивая» средневековья к опыту современного зрителя, Гамлет в переводе гласит: «… только как мина в руках минера взорвется! ..» (С. 148). Здесь, очевидно, и удивлен юный зритель может спросить, о каком именно время говорится в пьесе.
Клавдий, конечно, отрицательный персонаж, но вряд ли ему подходит канцелярский выражение: «Кому же теперь нести ответственность?» (В оригинале – «… how shall this bloody deed be answered?") Слова Горацио «half a share» переведено бухгалтерским идиолект – полставки (с. 124). Первый шут употребляет слово элита (в оригинале – «that great folk») и выражение «на заслуженный отдых» (с. 193, 196). В последнем акте трагедии модернизация нарастает. В речах Гамлета находим слова: рефлекс, конструкция, визави. Слово «carriages» (здесь – рукоятки рапир, однако это слово имеет и несколько других значений, включая «пушечный лафет»), которым оперирует Озрик и значение которого уточняет Гамлет, переведенное просто сенсационно – артефакты (с. 221). Как говорится, нарочно не придумаешь.
Можно предположить, что в некоторых случаях переводчику просто необходимо было обратиться к диалектной или просторечной лексики, так же, как иногда бывали необходимыми новые понятия из других пластов лексики, но когда визави и апломб соседствуют с друзьями и убийцы, трудно не заметить общую тенденцию – неорганического, гротескного сочетания двух полярных стратегий в подборе лексики и фразеологии. Эта гротесковость резко нарушает стилевую целостность – давно и справедливо признанную достоинство непревзойденных произведений Шекспира.
Нарушение стилевой целостности приводит иногда и к слишком вольного обращения с содержанием шекспировских слов. Приведенный пример с артефактами, к сожалению, не единичный. Обратим внимание еще на несколько случаев переводческого произвола. В первой сцене первого акта Горацио говорит о славе покойного короля: «Его же и мавры победителем знали» (с. 17). Какие такие мавры в истории североевропейской Дании? В оригинале вообще речь идет о части известного датчанам мира: «For so this side of our known world esteem'd him …» Когда Розенкранц рассказывает принцу о новостях театральной жизни, он прибегает к интересной детали: «… даже Геркулеса из театра« Глобус »они завалили »(с. 86). Действительно, в разговоре Гамлета с бывшими друзьями есть намеки на определенные коллизии лондонского театральной жизни, но чтобы вспоминать конкретный театр «Глобус», на сцене которого увидели впервые свет полтора десятка шекспировских пьес, – это уже слишком: в оригинале это название, естественно , не фигурирует.
В первой сцене третьего акта король говорит королеве о себе и Полония:
«… А мы вдвоем с отцом
Ее, отцы законны, т.е. шпионы
В законе, все увидим от тайника … »(с. 102)
Здесь, не говоря уже о совсем неудачный enjambement, во-первых не может не раздражать современный изречение из блатной фени «в законе». Четкое по содержанию словосочетания «The undiscovered country» переводится так коряво, что и к смыслу фразы не подобраться: «В той стране с других географий …» (с. 104).
В сцене на кладбище Второй шут обращается к своему напарнику: «Слышь ты, профессор Лопата …». Однако, в оригинале есть только словосочетание «goodman delver». Откуда же взялось это непидхоже для средневекового датского простолюдина слово «профессор»? В наставлениях актерам Гамлет приводит пример неудачной актерской игры: «… голосистый кретин в парике раздирает на части суть несчастного монолога …» (с. 110). Между тем у Шекспира герой говорит о терзания не «сути монолога», а «страсти» («tear a passion to tatters, to very rags"). Хрестоматийное суждение Гамлета об отце «He was a man. Take him for all in all … »передано невнятно:« Не только это, прежде всего как человека / Его я знал … »(с. 30). Горацио рассказывает Гамлету о реакции Марцелла и Бернардо на появление Призрака: «Они тряслись, как кисель замерзший …» (с. 31). В оригинале значится «distill'd almost to jelly». Неизвестно, где нашел переводчик слово «замерзший», к тому же действительно «замерзший» кисель (желе?) У доброй хозяйки не трясется.
Во время актерского спектакля на вопрос короля о названии пьесы Гамлет отвечает: «Западня», имеется в виду, для мышей. Самих мышей не будет – это в переносном смысле … »(с. 122). Откуда взял переводчик эти подробности о мышах «в переносном смысле»? Ведь в оригинале ничего подобного нет, и принц отвечает достаточно лаконично: «The Mouse-Trap». Получается, что в этих фрагментах Ю. Андрухович не только переводит, но и комментирует несколько читателям-зрителям, таким образом «спивавторствуючы» с гениальным британцем.
Вообще надо сказать, что переводчик обращается с классическим текстом с удивительной свободой, иногда идя на небольшие смысловые сдвиги, иногда создавая сомнительные неологизмы (например, слово «смислисть» на с. 72), или даже передавая реплики одного персонажа другому. Именно так возглас Призрака "O, horrible! O, horrible! Most horrible! Передоверяют переводчик Гамлету (с. 51). Такую же операцию сделано со словом «аминь» (с. 53), очевидно, для того, чтобы оживить действие, перервавщы длинные монологи одного персонажа репликами другого. В подобных случаях автор новейшей версии якобы перехватывает инициативу у многих современных театральных режиссеров, которые дают себе право «подправлять" тексты любого драматурга.
Возвращаясь к разговору о двух принципиально разные стратегии, характерные для первого в третьем Миллениум перевода «Гамлета», трудно обойти вопрос: возможно ли вообще как-то органично соединить эти две тенденции? Ведь, с одной стороны, надо как можно точнее воспроизвести в тексте колорит если не средневековья, так хотя бы позднего Возрождения, и вместе с тем – приблизить этот текст новым поколениям читателей и театральных зрителей, включая и тех, которые пока не очень подготовлены к восприятия шекспировской поэзии. В этой связи мне вспоминается глубокая мысль выдающегося литературоведа М. Гаспарова, который считал, что перевод для читателей-новичков имеет приближать оригинал к читателю, тогда как перевод для опытных читателей имеет приближать именно читателя к оригиналу литературного произведения. Первый тип перевода ученый условно называл «творческим", а второй – «буквалистично» (но не буквальным и не буквалистской!)
Сегодняшняя читательская и театральная публика в Украине, как, откровенно говоря, и во многих других странах цивилизованного мира, представляет собой пеструю смесь этих двух типов аудитории и принимать во внимание, очевидно, нужно эстетические потребности обоих. Притом важно не опускаться до уровня человека, который впервые столкнулся с шекспировским словом или впервые в своей жизни попала в драматического театра, но и не игнорировать ее полностью, пытаясь вывести такого читателя или зрителя на несколько более высокую ступень понимания искусства. Для этого необходимо, видимо, искать загадочную золотую середину между двумя обозначенными стратегиями. Найти ее очень и очень нелегко, но можно ли в принципе рассчитывать на легкий путь в высоком искусстве (определение Корнея Чуковского) художественного перевода?
Рассуждая о украинскую версии трагедии «Гамлет», нельзя не вспомнить, каким важным творческим завоеванием для своего времени был перевод настоящего мастера высокого искусства Григория Порфирьевича Кочура – перевод, который до сих пор не утратил своего значения. Но вряд ли кто возразит, что прошли те времена, когда переводы, даже совершенные, могли функционировать на протяжении веков, как случилось, например, с немецкими интерпретациями Шекспира, принадлежащих Л. Тика и А. Шлегель, или с гомеровской «Одиссеи» в российском переводе В. Жуковского. С течением времени происходят значительные исторические изменения в обществе, в мировоззрении читательской публики, наконец, в языке, и поэтому появление новых переводов – феномен вполне закономерен. Насколько же успешной может считаться та или иная попытка посоревноваться с предшественниками – это особый вопрос, который нужно вдумчиво рассматривать в каждом конкретном случае.
Уверен, что новый перевод шекспировской трагедии, созданный Юрием Андруховичем, еще станет предметом детального обсуждения в кругу критиков и специалистов по переводоведения. Безусловно, это в любом случае не последний перевод «Гамлета» Украинская мово и авторы последующих версий, на которые, думаю, не придется слишком долго ждать, учтут творческий опыт Андруховича, учитывая сильные и слабые места его работы.
г. Любек