Марина Павленко
О ее поэзию предпочитают не говорить.
И, кажется, я поняла, почему. Этой поэтессы, по словам Михайлины Коцюбинской, «критика отнюдь не развратила вниманием», думаю, прежде не через своеобразие лирического мира и «самобытный индивидуализм», как считает та же п.Михайлина. И не только потому, что она, будучи исследователем человеческой души и души общества, в отличие от большинства шестидесятников, избегает «барабанного гучнопису», как отмечает Александр Яровой.
Как по мне, основная причина – значительно проще.
Ее поэзия столь настоящая, настолько полнокровная и самодостаточна (Василий Стус еще в 1971 г. оговорился, что в ней много «здорово-человеческого»), что все слова о ней будут выдаваться только половой, пустоцветом, пеной, а «Я же маленькая вода , что в глубинах живет. / Пена не надо мне ».
Ее стихи, по выражению Юрия Лисицы, – «чудо, которое надо пережить, а не объяснить».
Или рискую и я, стараясь, вопреки всему, таки что-то «объяснить»? Конечно, рискую. Или боюсь? Бесспорно! Или обещаю избежать излишнего цитирования поэтических строк, к чему нередко прибегают, когда сама поэзия лучше то, что хочется о ней сказать? Конечно, не обещаю! Особенно – учитывая, что тираж ее последней книги «Свет вечерний», о которой идет речь (а это всего тысяча экземпляров), уже рассеялся, как следы на песке (то бишь – как вечерний свет в сумерках), и цитаты – может, единственные «лучики-соломинки», сквозь которые еще можно «хлебнуть» изысканного «светло вечернего» эликсира.
Но уверена: стоит показать, как – хоть глухим эхом, хотя бледным полиняним отблеском, – но откликается, отражается в читательском зеркале ее Слово. Ее «Свет вечерний» – новая поэтический сборник.
«Свет вечерний» – почему возникает в воображении не искусственное сияние ночного окна (хотя оно часто и успешно возникает в «жиленкивских» стихах), а сакральное солнечный свет, образ которого пронизывает не только эту книгу, но и все предыдущие сборники п.Ирины.
На первый взгляд, это книга о старости и о близком Уход за Границу. Об этом намекают и название, и прекрасно оформленная (художественный редактор Л. В. Мищук) обложка: луговые травы, по которым уже почти спряталось вечернее солнце. А высоко в небе серьга нисходящего месяца – символ угасания …
Об этом четко скажут форзацы. Первый – афористичным четверостишием, почти тостом: "Пусть не дрогнет / и не ошибется рука. / Допросы. Дожить. / Разбить бокал / на тысячи стихов зеркал ». Последний – стихотворением-обращением к Богу о каждую строку и день, которые пишутся-проживаются, как последние, и итогом: «… Мы уже свое сделали. / Далее – забота Божья ».
Это обусловливается также коротенькой аннотацией, где помещены еще один афоризм: «Бояться о старости писать – все равно, / что недопиваты в бокале вино, / ибо страшно увидеть дно», – и очень справедливо отмечено, что поэтесса не боится ни «дна», ни старости, ни самой смерти. Все это – жизнь, и все это – поэзия ».
Впрочем, прежде чем коснуться стихов (никак не решаюсь этого делать: это как оставить первый след на первом снегу, как замутить непочатую воду), – небольшой «лирический» отступление.
Ирина Жиленко давно затрагивает эту тему. Лирическая героиня рассуждала о неизбежном еще в сборнике «Автопортрет в красном» (1971), поскольку уже тогда «играла» в цикл «Сказки на закате», уже тогда «раскрыв глаза», «ждала конца» и была готова своим «ласковым креслом , своим блокнотом и собой »уступить« Прибой дождей »(стихотворение« Окно »).
Она ловко – легкими прыжками – рисует все «ступеньки» человеческой жизни в книге «Окно в сад» (1978), произведения из которой затем вошли в книгу «Сбылось лето»:
… И семьдесят, и дальше … И еще, и еще – и все!
Кто-то тяжело зарыдает. Кто цветы принесет.
По ступенькам, как по гамме, вниз – в печаль!
И плачет дочь-мама и дочь-портянка.
Красные черепицы на холмах горят.
Мне же ласково спится … Кому там упреки?
Это так было красиво – совпадение
по лестнице
вниз!
Горошек синий-синий, и полные глаза слез …
Лирическая героиня мастерски пишет о себе в прошедшем времени в сборнике «Дом под каштаном» (1982):
Нас вина легко так хмелилы,
Легким был труд, и сон, и путь,
И даже, когда спать легли мы, –
Легкой нам была земля.
В стихотворении «Любовь» с «Вечерки в старой винной» (1994) героиня полнокровно и красиво проживает все фазы человеческой жизни – то птичкой (что «и поймана – летала»), то – цветком (что «и сорвана – цвела»), то – яблоком (которое «прорастало детьми»), то свечой (которая «и потухших – была»).
Целую балладу человеческой жизни и человеческой недолговечности рисует писательница и в стихотворении почти десятилетней давности: «… Здесь, где была я молода, / и где старушкой была я, – / осталась теплота гнезда, / а ласточки уже нет …». Ласточка – тоже один из любимых «жиленкивских» образов, в свое время дал название двум книгам выбранного «Евангелие от ласточки» (1999 и 2000), «промелькнула» и в «Свете вечернем»: «рука моя, размером с ластивья , что увядала, увядала, свя … ».
Размышления о старости (за Ириной Жиленко – о болезни, при которой «не нужно примут препараты», хотя от нее и «надо умирать») и переход покинул нас («каждый день – лишь островок в океане смерти») представлены в п. Ирины не только с грустью, но даже с юмором. Она ее опоэтизировала, «освитлила», ту «горчайшую игру» – в смерть! Светлыми и праздничными запомнились ей из детства лица бабушек, которые, розвишавшы на проветривание из сундука свой наряд «на смерть», говорили о чем-то и имели лица светлые, ожидальные, нездешние, «как у невест перед неизведанность замужества» («Homo feriens »). Неудивительно, что надо «прожить легко, как улыбнуться. / И умереть просто, как вздохнут ». В ее лирике Господь просит быть людей веселыми, ибо: «Я веселых и свободных пустил вас в мир. / И приму – только веселых и свободных ».
А как трогательно и одновременно по-философски стоически сказано об «этом» в поэзии, которая, кажется, не вошла ни в одну сборника, – «Небо, как серенькая тряпочку»: «небо все сирише, я старше», «может, уже и не надо вот таких », – и вдруг парадоксальное наблюдение-признание:
И стоят ко мне в очереди стихи –
лишь успевай записывать их.
А потом – так же парадоксально и с мужественным пониманием смотрит в глаза неизбежному:
… Допишу я стих, и тайком
передам Последнему: скажи там,
пусть никто очереди не занимается …
Поэтесса так давно и так прекрасно-емко прожила жизнь пережила смерть в своих стихах, что уже, кажется, ее ничем не удивишь, и ждать, казалось бы, ничего. Однако (радий, читатель!) – Тот неугомонные стихи – становятся и становятся в очередь! Высказывание о том, что поэзия любит молодых (если понимать его буквально, конечно) – не об Ирине Жиленко: она прекрасна и новая в каждой последующей книге! ..
И «Свет вечерний» – не исключение.
Разве что мысли и чувства здесь становятся еще глубже, еще справжниши, еще емкие! Чем больше «время обреза вокруг меня пространство. / Хоть стой в нем на одной ноге », то выше всяких слов (« Потому что слова? ") Становится героиня. И наравне молчит с Богом, а стихотворение уже пишется «на языке безмолвия», такой «не напоказ», что действительно: «полнятся миры» ее «красноречивым молчанием»!
От того молчание лучше начинают видеть глаза. От него прозреваешь, неожиданно замечая и «старушку» на лавке, «которой уже нет», и девочка у нее, «какого еще нет», и – времена, когда, собственно, еще и «не было времен» и «память еще начата не была »…
«Я стихи не пишу – я ими плача» – говорит лирическая героиня – прямо из «дна своего дня». И боль ее становится светом, от которого «засвечиваются звезды безжалостного космоса» …
Правда, есть в книге и то, чего просто-таки не принимает душа. Нет, отнюдь не идет о толику русизмов и калек («пугало», «лишиьться», «привидхилю» (вместо «успокою»), «приглянешся» (понравишься), «сторожиьть», «постоиьть» , «постояьлы», «старость свою (надо старости своей) не люблю» и др.): хоть они порой бросают тень на строку, однако, по жиленкивским выражению, «потроха» и «Лушпа» не способны испортить величия Слова!
Речь идет о стихах, в которых автор, вопреки присущей ей жизнестойкости; проваливается в пропасть черной безысходности автор, чье имя-фамилия которой утверждают жизни («паспортное» Ираида переводится с греческого как «героическая» а Ирина – «мирная» – созвучно с праукраинской Яриной: яровые '- весенние посевы, Ярило – весеннее солнце. Жиленко же – от «жилистый», выносливый:
Я уже зовусь не Ирина, к сожалению.
Называй меня «смертная печаль».
Называй меня «та, что прошла» …
Обмануло жизни, обмануло …
Семь лет назад, 23жовтня 2003 п.Ирина похоронила своего мужа, выдающегося прозаика Владимира Дрозда:
… Он умер только раз. Рассвете.
Отступились муки земные.
А мне помирать каждую осень.
И сегодня умирать мне.
Согласитесь, каждый раз при чтении этих жутких слов от их «скальпельнои» точности невольно «помираеться» и себе. Однако автор не учитывает, и режет по живому далее: «… Ибо мало рифм к слову« смерть », / а других слов не хочу знать»! .. И еще, и еще, и еще! .. «Зеркала напнулись черным полотном», «умерли все слова», «жизнь уже не касается меня», «спины мое сердце», «Чернокрыла омела-печаль», «жизнь домучуе» … Может показаться, что героиня, не имея выхода из своего отчаяния, намеренно безжалостно жбурляеться жестокими черными оьбразамы-обраьзамы, что за свою беду мстит себе, миру и нам в нем! ..
Неужели? .. Неужели – все? Неужели «наступили ночи те, и дни. / Незваные. В траурном одеянии », на неприятности душевные наслаиваются неприятности бытовые» и просвета в сборке уже не увидим? .. А похоже, что да!
… Еще и крыша протекла.
Сосед поставил заплатку …
В какой-то (возможно, именно в этот) момент, честно говоря, возникает даже желание свернуть книгу, поскольку читать дальше становится невыносимо.
Но вдруг – уже когда ни на что хорошее не надеешься! –
-А у тебя, улитке, не протекает домик?
Вот оно! То, ради чего книги таки не свернут! Это она – настоящая Ирина Жиленко!
И мы, как заплаканные дети, облегченно вздыхаем, повторяя вслед за героиней: «И впервые улыбка сердцем ход»! ..
И Господь уже втирает «вдовьей слезу» и вновь приоткрылось окно – «упустит кукушки замерзший голосок», чтобы «найти к нему рифму» (а не к слову «смерть»!), «И ты научишь, как снова полюбить / разлюбленная красоту земного мира », ибо –
… Все, что писалось – уже замолила …
И, пронизанные золотом чуда миры,
Развернулись, как ангельские крылья,
Обняли и в смерть не пустили! ..
«И снова я пленник жизнь» – будто удивляется сам себе героиня. И мы – с ней вместе! ..
Слава Богу, все стало на свои места, солнце продолжает греть и держать вокруг себя планеты, а Ирина Жиленко – это Ирина Жиленко!
… И женщина с мирным именем Ирина
Проснется и вспомнит рифмы.
Та самая, которая и раньше всегда умела делать праздник среди будней (и – из будней): «… Давай, земляк, как сумеет, / прославит царствие земное / Под солнцем мира и надежды». И – «выращивать» бытовые детали к празднично-величественных: «Как славно пахнет винегрет / из коммунальной квартиры», «В синий глазурованные миске / мою редиску красную», «тарелки, полные жаром клубники, / горели, словно зажженные курения» , «Запах чая. Перезвони ложек. / Сколько в мире радости простых! »И т.д.
Та самая, которая всегда любила и освящала «предметный» мир вокруг:
Люблю я жить! И хлопоты свой люблю.
Преступный вечер тот, что без устали.
Я все с наслаждением делаю:
Пишу поэмы, и огород полю,
И цветники питаю возле дома …
Вот и в «Свете вечернем» будни понемногу превращается в праздник:
Луч солнца занавеску мою утешал,
И светилась, светлая жасмина, душа
В старой, как мир, поэтессы.
Вот уже и очерчиваются перед глазами «пиона цвета вишни, / и цвета первого снега, / и ветка жасмина пышная, / и вазы прозрачная лед». Вот уже снова звенит стихотворение «тонкий, как фарфор, / с которой только свет пить», а его автор живет, «как учит роза».
Вот и все, что в «Свете вечернем» автор-героиня констатирует: «Уже мне не выпадающих / днях перебирать. / Что бы Господь не дал – / всем я рада ».
Или:
Может, это и последнее лето.
Но будут в нем цветы.
И бабочки будут тоже …
Вспомним Довженкове: «Кто возвеличит меня в страдании» «Свет вечерний» – это прежде всего о тех и для тех, кто пожил, и пережил несчастье, горе и потери. Кто над стихами выплачется, и ему станет легче, и от осознания вероятности самому уйти за границу, он устократ почувствует радость будничного, где «выгон с Цапко и гусем, базар, автобус, скамью под Кленке», и проникнется мелодией «пчелиной виолончели».
Может, именно в том и ценность, Жиленко о печальных вопрос так хорошо написала, ведь стихов подобной тематики не густо!.
А самое главное, что мы и здесь видим Окно в сад – также любимый образ Ирины Жиленко. Начат еще оттуда, из первых сборников, с «Соло на сольфи» (1965), где она пахла садом, или с «Автопортрет в красном» (1971): «Когда я растворяю окна в сад – / мой сад смеется и убегает вглубь» ; продлен остальными книг, в том числе и одноименным – «Окно в сад» (1978) («Я не человек, я – окно в сад») и – поднят до самой высокой ноты в «Свете вечернем». Ведь книга, кроме многочисленных упоминаний о самом сад, о растворенном у него (и в мир!) «Вечнозеленое» (!) Окно, видимо, недаром завершается символическим, может, и «программным» стихотворением «Окно в сад II»:
Слова не мрут. Не идут в последний путь.
Живут себе – ну и пусть себе живут.
И ждут своего времени, как ждет зерно.
Как ждет в глубоком погребе – вино …
Поэтому налито в бокал этого отстоянной-«вивичненого» вина (вино – ах, это еще один из самых любимых и найпьянкиших образов Ирины Жиленко !..), цокнимось звонкими бокалами и скажем:
-Нет! ..
… «Свет вечерний» – это книга категорически не о старости и уж точно – не о смерти!
Эта книга – словно прощание с этим миром на пороге неизбежного. Однако и теперь многие могут п.Ирини позавидовать. Потому что это не прощание георгины, что растворилась перед самым морозом. Так прощается цветок, который долго и пышно цвела, которая собирала целовали пчел и бабочек, которая завязала и вырастила семян и теперь последние лепестками впитывает лучи спазм в животе осеннего солнца. И какая перед встречей с тем неизбежным оставляет себе для Будущего.
Это книга о неистребимую юность и Возврат: «Я по жизни прошла, словно луч – / пора в солнце повертит». И даже грустная обложка не умеет скрыть оптимизма. С противоположной стороны на ней в первых сумерках – такое же, как и в начале, безудержное буйство луговых трав и бурления жизненных соков, такая же поспела зелень и снова – месяц, но – молодой.
Поскольку поэтесса еще в своих прекрасных мемуарах «Homo feriens» («Человек, который празднует») раз и навсегда решила проблему выбора – по-своему, чисто «по-жиленкивскы»: «… или все на свете – жизнь, и смерти нет вообще . Или все на свете – смерть, и нет жизни. Поскольку решить это невозможно и надо просто выбирать на веру, то почему бы не выбрать первое? Я и выбираю. И уже знаю, что не будет конца в этом дождливом осеннем дню на даче. И никогда не погаснет последняя малиновая цветочек на сухой мальвах ».
… Щовику сад мой будет воскресит
С повеления трех вечно цветущих слов.
И каждую вечность буду писать
О светлом счастье жить на земле.
Счастье! Вот еще один чисто жиленкивский образ, движущий составляющая ее лирики, краеугольный камень ее подлинности! Ведь, как сказала она в той же «Человеку, который празднует»: «Нам в этом мире остается одно: постараться быть счастливыми».
«Светлое счастье» – уточняется в «Светлые вечернем». А может, это лишь звон бокалов, которые – несмотря ни! – Радуются, поют, и наполняются совсем не заходящим, а полнокровным, животворным и жизнеутверждающим солнцем, ибо, как предсказала Ирина Жиленко:
… Стихи мои, недостижимые для тьмы,
Будут видлунювать солнце! ..