Или скорее вселенной, ибо каждый настоящий современный художник творит свой мифосвит. И проблема читателя лишь в том, насколько его собственная вселенная души резонирует на частоты произведения. Рефлектирующий над романом Оксаны Забужко «Музей заброшенных секретов", Ростислав Семкив (см. «Украинская неделя» № 1-2 (114-115), 2009) предлагает различные стратегии чтения этого произведения – урывками, разделами – невзирая на отсутствие времени на чтение и зависимости от литературных предпочтений читателя. И только «небольшой горстке нас, маленькой шопти гуманитариев, имеющих чтения объемных текстов с профессию, стоит, конечно, проштудировать весь роман», хоть «каждый культурный человек нашего пространства таки должна взять эту книгу в руки». Но можно ли назвать культурным, даже в «нашем пространстве», человека, который так безбожно разорвут роман? Ибо «Музей» – не «Игра в классики», а Забужко – не Кортасар, а таки Забужко.

«Это масштабная рефлексия, интеллектуальный вызов и стилистически роскошная территория для истинных гурманов текста», – точно формулирует Семкив свое впечатление от произведения Забужко и тем отрицает предлагаемую им стратегию прочтения «Музея». У кого нет времени, соответствующего вкуса и культурного багажа, поэтому не следует читать. різного віку та походження, й роман настільки захопив їх, що читали його залпом, ночами. С разрешения автора я давал ее роман нескольким Потому читали не по темам, мотивами и фабулой, а смаковали текст и его язык. Забужчину язык, о которой кто-то в Интернете шутку сказал, что она «крутит словам, как цыган солнцем. А переводчика заставляет потеть »… Переводчики во Франции жаловались, что ее язык им недоступна.

Мы с женой имели счастливую возможность читать роман шаг за шагом, постепенно, год за годом. Залпом, эмоционально. Затем перечитывали, выискивали клопов, стилистических и фактографических. И именно это тщательное прочтение дало наибольшее наслаждение от текста. Третье – уже в целости, что принесла наслаждение очарованием вселенной, созданного автором, прояснила детали, а также заставила отказаться от некоторых предварительных замечаний. И, пожалуй, именно такое двойное прочтение было бы лучшей стратегией: сначала отключая аналитическую работу мозга, читая «Чуйко», как любит это называть Забужко. А потом следует перечитать уже критически, масштабно рефлектирующий в ответ на Забужчин интеллектуальный вызов. Собственно, разве не так нужно читать любую большую литературу? По выражению Забужко, полноценный роман требует от писателя «жизнь в тексте». Требует он и полноценного читателя, т.е. полноценного читателю «жизнь в тексте», сковородинского «жевания» текста.

Своей масштабностью, многосюжетнистю, многоголосием, глубиной проникновения в души людей, в трагедию искалеченной человека и нации «Музей» на десятилетия (?) Несомненно станет проблемой и предметом гуманитарных наук. И требовать от украинистики существенного повышения ее уровня.

Уже жанровая природа произведения – проблематична. Как предварительно проблематичным стало определение жанра «Notre Dame d'Ukraine: Украинские в конфликте мифологий».

«Новый роман Оксаны Забужко" Музей заброшенных секретов »уже успели назвать и историческим эпосом, и семейной сагой, и романтической историей любви», – фиксирует Вера Агеева. И утверждает, что все эти определения-названия не адекватны произведения. Не спасают ситуации и собственные Забужчини определение темы и жанра: роман-эпос о любви и смерти и т.д. Каждое определение частично правильное, но отражает лишь одну черту или грань произведения. Роман об УПА, то есть борьбу за человека, нацию, свободу? Так. Моя знакомая «упивка» плакала над отрывками об УПА. И все же это не история УПА, а ее смысл. Психологический роман? Так. И нет. Хотя меня лично больше захватила именно психологическая точность человеческих образов, столь искусно явлена, что заставила вспомнить героев Достоевского. Образов-типов даже вполне незнакомого мне среды современных мародеров независимости, демократии и культуры.

Лирический ток, напряжение произведения настолько мощное, что не припадков нарекания: это поэзия; Забужко не умеет (!?!) строить прозу т.д. Но это не поэтическая проза и не прозаическая поэзия. Я бы осмелился назвать «Музей» романом-поэмой, если бы поэмой не назвал свои «Мертвые души» Гоголь. Хотя … все же недаром всесторонне искалеченный сбушник-кгбист Бухалов, одна из наиболее изображенный в романе фигур, имеет свое-не-свои имя «Павел Иванович». Не мертвая, а искалеченная душа, только начинает приходить в себя, и маловероятно, что воскреснет-выпрямится. (Сколько нервов стоило мне ожидания последних страниц романа – а именно о родителях Вероники Бухалов, ибо Забужко могла бы и не дотянуть до собственного уровня, как это произошло с «Мертвыми душами»).

Видимо, поэтичной свойством «Музея» есть и его чрезвычайная внутренняя музыкальность. К сожалению, наука еще не разработала методов музыкального анализа литературных текстов. Российская переводчица романа Е. Мариничева нашла удивительно точный образ для «метафизической» музыки Забужко – современная физическая теория-гипотеза суперструн, согласно которой пространство пропитано тончайшими «струнами»: «коснись одной – откликнутся другие». Не в этом суть музыки сфер, Тичиново-Стусовой космической музыки ручья? .. Собственные математические и физические метафоры Забужко тоже точные и эхом теми же музыкальными метафорами.

Гениальная русская исследовательница Ольга Фрейденберг свое время раскрыла процессы возникновения и развития жанров из мифа и обряда. За ней, жанровая форма – окаменевший сюжет, содержание того или иного мифообряду. Со временем, по мере отрыва от первобытного мифа, жанр нового произведения вошедшей уже в современную ему культуру, форма его – это диалог с другими произведениями. Отсюда всенаростаюча интертекстуальность современной культуры.

Можно провести немало параллелей между «Музеем» и произведениями мировой литературы. Указать на те или иные его источники. И это не только количество и качество прочитанного и освоенного. Мировая культура у автора уже «в пальцах» (тот самый английский газон, требующий сотен лет возвышению) Но и к диалогу с предшественниками и современниками Забужчин жанр невозможно свести. Так, Джойс, Достоевский, Т. Манн, полифония, карнавал и т.д. Но «Музей» – Забужчин жанр. Персональный, как персональные ее полифония, карнавал и поток сознания.

Вспоминается давняя беседа с Василия Барки об украинской прозе. Роман, как известно, глубоко связанный с государственностью нации: роман – от Roma = Amor, Рима, как писали остроумные литераторы. То есть в безгосударственной нации якобы не может быть большого национального романа … Но уже в диаспоре они появились: «Желтый князь» Барки (2-й том «Князя» Барке не удался) и «Роман о человеческом назначения» Эммы Андиевской. Андиевская по Забужко, развила достижения современной литературы в свой личный жанр, роман мижсубьектности, Я-Мы-Слова, уже даже не диалогического, а взаемопороджувального, с его круглым временем и фасеточный видением. Роман Забужко знаменует, хоть и искалеченный, но государственный этап украинской культуры. Этап перехода к полноценной жизни народа. Кажется, об этом свидетельствует и само число залов Музея – Фибоначчиева восьмерка, число неопределенности, хаоса, за шиворот – число перехода от одной организации к другой. Мы же никогда (после княжеских времен) не достигали и законченного цикла 7, оборванной на 6 струной:
Прервалось танго Милонга.
Было поколения.
Прошло.

Именно в этом цикле своих стихотворений Забужко видит прообраз своего «Музея»:
О танго Милонга! Печальной будет эта повесть:
От юности наших отцов остался только звук …

И все же роман-поэма «Музей» – проза. Проза не только нашей недонароджености, но и бытия. Вжебуття – неповнобуття. Хотя … в какой нации он полон?

«- Это значит конец. – Это так же означает начало. – С назначением? »(Э. Андиевская)

Как я уже упоминал, только за вторым чтением почувствовал некоторые «шероховатости» текста, оправдания которым пришло в третьем чтении: для меня лично они почти все стали на свое место, заполняя художественное пространство к полной плотности бытия. Позволю себе наглость: кроме Достоевского, не знаю здесь другого мерила-образца. Но если у Достоевского все затмевает какая садо-мазохистская Тень, то в «Музее» даже в психологически тяжелых сценах чувствуешь победу личности над собственной Тенью. Тінню, чи якимось дияволом-у-собі, ніколи не остаточна, і кожен день кидає нас знову в бій із собою, не кажучи вже про навколишнє зло. И это отнюдь не хэппи энд, потому Забужко не закрывает глаза на то, что победа Я над Нет, Оксана Забужко не боится заглядывать в темные бездны человечества, нации, человеческой душе; ведает бездны света.

Итак плотная, тоска, напряженная проза. Все переплетено, невозможно отделить одну от другой ниточки, «сюжетные» линии, поскольку каждая из них не дополняет, а освещает друг друга, они – взаемометафорични. Все художественные клетки произведения заполнены. Но ничего лишнего, все представляет собой гармоничную жизнь различных членов единого организма. Его суперструн, мандельштамовская готического собора, дантовской хора. Нет ни одного кусочка «дикого мяса» искусственных поэтических и прочих «красот», прокламаций идеологизированной литературы, авангардистичних постмодерновых погремушки …

Языке романа можно посвятить целую монографию, поэтому отмечу лишь, что Забужчини неологизмы тоже не искусственные, они порождаются самой природой украинского языка, как ее диалектизмы – сюжетным пространстве романа. Признаюсь, что первое мое, «бездумное», чтение было наслаждения-смакованием не столько сюжета-фабулы, идей, мыслей Забужко, сколько самой музыки языка.

Вынужден буду повторить то, что уже писал для анонса книги.

Роман Забужко – живая плоть, которую ощущаешь почти физически, поскольку это – организм, где каждая часть питает другие части и целое. Это, если использовать мандельштамовская терминологию, роман «гениально физиологический», как физиологическими были, по Мандельштамом, Библия, готика, Данте и Джойс.

Очевидно, наш вишнево-соловьиный читатель, как всегда, будет шокирован физиологизмом в буквальном смысле и не увидит трагической духовности (дух во плоти, а не кастрированные-дистиллированный дух спиритуалиста и кафедральных проповедников) и этичности этого насыщенного плотью произведения. Установка на предметность слова, на его прямое значение, на ценности земного бытия, отказ от туманной мистики (на ее месте в Забужко мистика жизненного опыта, и тоже физиологическая) созвучны, ривнословни лучшим образцам акмеизма Мандельштама и Ахматовой. (Хотя и это лишь грань искусства Забужко).

Во втором чтении романа меня тоже кое шокировало, казалось лишним физиологизмом. Например, те назойливые «пуки», которые испытывает в своих репликах к Вадиму Дарья. Пришлось их всех собрать перед мышлением взором, чтобы посмотреть в контексте сюжета. А контекст этот – порнократичний. Как считает Забужко, «Лик нашего времени: проституция во всех формах и измерениях! Своеобразным прообразом Дарьи есть« Я, Милена ». Дарья смогла побороть Тень Милены в себе. И выразила борьбу со злом в себе-в-нас. И именно это, этическое и даже публицистическое слово тележурналистки суток политической, общественной и СМИ-проституции воспринимается этим вонючим средой как непристийнисть. Лучше образ торжествующей порнократии тяжело определить.

Забужко, как автор, сочетающий в себе филолога, философа, публициста, поэта, музыканта и даже знатока точных наук. И все эти ипостаси и образуют прозу «Музея». Публицистика в романе может казаться морализаторством, учительства, но разве Дарья в реальной жизни может думать и выплескивать свой гнев другими словами? Да и любовь, наверное, проявляют сегодня не только арготизмами, но и ласковыми, даже вишнево-соловьиными «глазками» и «енька». В Забужко – вся палитра современного языка, и она не боится ни одной ее грани.

Роман о любви и смерти? Нет, шире и глубже. Ибо вся литература посвящена этому «о». Это Забужчине самоопределение кажется верным, если под любовью понимать нечто вроде дневниковой причудливой формулы А. Сахарова: √ Истина = Любовь. В христианской философии она означает – в духе Сковороды! – «Любовь любви является Истиной», то есть нераздельность Бога-Сына и Бога-Отца. Достоевский и его персонаж богохульствував, когда принимал Христа вне Истиной … В психологии формула Сахарова означает неразрывность рационального и иррационального, интеллекта и чувства, прозы и поэзии. Пожалуй, именно это проясняет специфику прозы, да и всего творчества Забужко.

Центральным, стержневым образосимволом роману «секреты» девочек. Параллельно проходит мужская коллекционирование и реставрация антиквариата.

Наш, не совсем произведен, читатель уже успел приписать Владин голодоморску гипотезу источников игры автору. Все как раз наоборот. Спрятано в земле девчачьи «секреты» – образосимвол того, как во время коллективизации и Голодомора крестьянки прятали священные реликвии, как интеллигенция прятала запрещенные книги и т.д. В «Желтом князи» это закопан в земле потир, который наконец романа вспыхивает светом Грааля. (И Барка подтвердил мне это предположение, увы – только устно).

Ближе к этнографических источников является Владина же гипотеза об общем связь «секретов» с иконой.

Научные исследования «секретов» только начались. В России, ибо украинский, кажется, нет. Если обобщить выводы исследователей М. Осорина («Секретный мир детей в пространстве мира взрослых»), С. Борисова («Культурантропология девичества») и С. Адоньев («Дух народа и другие духи»), то игра в «секреты» – архетипическая , это своеобразное воспроизведение девочками ХХ века древних ритуалов посестринства через связь с духами предков, Земли, ритуалами погребения, рождения и т.д. «Сокровища», которые девочки прячут, ценны тем, что это дар, дар судьбы, неба, неожиданная встреча с объектом, чудо. Это дар доверия к другому. Это тайна «моего» бытия, женской внутренней силы. Это диалог с миром, разговор субъекта и объекта. Это частица души, которую ребенок дарит земли, чтобы получить от него дар-опору для самопостання личности. Это первые художественные творческие усилия, потому что в девичьих секретах, в отличие от мальчишеских, главное – красота.

Если выйти за пределы известного нам ареала игры в секреты, то в спрятанных «секретах» можно увидеть аналогию с австралийскими чурингамы, родственными с «гальками азильскои культуры» (разрисованная, орнаментированная галька, скрытая в пещерах). Это своеобразные обереги – вместилища душ родственников и собственных душ, которые мы получили от чурив, пращуров.

Вот куда протягиваются источники окошек «секретов» – в лоно Земли и женщины, к иконам – окон в другой, духовный мир (П. Флоренский).

Как считает Осорина и другие исследователи, игра в секреты – это освоение, упорядочения и осмысления ребенком видимого хаоса окружающего мира, связанное с выделением отдельных объектов и их именем. Дарья – дар Адриану, который уже на уровне фонем, анаграматично, приназначений быть даром Дарье. Бросается в глаза, что совокупность наименований Музея творит своеобразный узор «секрета» романа … Внутреннего и внешнего, интертекстуальный. Сознательного, но преимущественно вне, сверхсознательного.

Символообраз «секретов» в романе дублируется, синонимизуеться другими: аппликация, коллаж, инсталляция, архив, криивка, орнаментированная ткань, ковер, икона, лоно … Каждая составляющая, как в пазлах, плотно прилегает к другой, а каждая ниточка – лабиринтом, хромосомной двойной спиралью переплетается в отдельные узоры, которые при желании действительно можно выделить в отдельные залы. Все вместе и порождает эмоционально-интеллектуальную суперструннисть произведения.

Именно по этим аналогами, синонимами «секретов» и построен «Музей». И именно они определяют его пространство. Ибо слово Забужко – автологичних. Оно анализирует себя раз и идет за ним, самовоспроизводится и разворачивается в ее вселенную. Давно уже было отмечено, что филология и философия вошли в плоть современной литературы. Для Забужко это справедливо в высшей степени. Ее автологичних слово синтез-анализом, самопородженням слова.

Да, это женская проза, но уже самодостаточна, и, получившая собственных жанровых форм, и потому требует от нас отказа от устаревшего патриархального литературоведения. И наша феминистические литературоведение уже немало сделало на пути развития соответствующих методологий и методов. Уже сделало и шаг в сторону отказа от комплексов половой неполноценности агрессивного феминизма, оставив их постнародництву и постсоцреализму, которые до сих пор переживают кризис классической физики »…

Роман описывает общественный кризис Украине перед «Оранжевой революцией» и увидел свет в ходе новой, может, еще более острого кризиса неверия, цинизма, наплювизму, кризиса недонародження личности и государства. Поэтому и посвящен – выбора-себя-в-ситуации, Юнговская индивидуации. Поиска себя и истиною себе. И этим Забужко является эстафетой от лучшего в литературе шестидесятников – в будущее.

Для видимости, следовало бы назвать недотягнення романа, и у меня есть некоторые замечания, но настолько несущественны, что обойдется. Да и не имею отредактированного экземпляра. Может, поправила …

Фанаты Забужко уже обозвали его гением и предрекли Нобеля. Можно и так, но кто знает, что такое гений? А насчет Нобеля, то в ближайшее время – гарантированное «нет», потому что это роман об УПА. Нет, пока у нас не возникнет государство и народ, себя шанують.Та и заслуживает любая бляха на поэта?

От редакции. Леонід Плющ, як зауважить читач його статті, — один із перших читачів роману Оксани Забужко, (бо аж з Франції!) і водночас близький (бо включений «у процес» на стадії створення роману), «співрозмовник» авторки. У цьому — унікальність його прочитання твору. Сподіваємося, що погляд Леоніда Плюща невдовзі буде доповнений і іншими інтерпретаціями роману «Музей покинутих секретів».

---

Оставить комментарий

Имя (обязательно)

Почта (не показывается) (обязательно)

Сайт