Классика Павла Вольвача
Поэтическая струна у Павла Вольвача, безусловно, есть. Другое дело, как он на ней играет … И к чему доигрывается. Литературную сооружение под названием "Павел Вольвач" я открыл для себя сравнительно поздно: лишь какого 2002 года. То есть тогда, когда мне уже порядком намылили уши этим именем. Да еще и с возгласами вроде "ах какая вкусная рука". "Что же это за гений такой высунулся на нашем литературном климат?" – Подумал я и, агрессивно размахивая недавно полученным писательским билетом, потребовал от библиотекарши НСПУ этого гения оптом. Опт состоял из сборников "маргинес" (1996) и "Кровь дерзкая" (двумя годами позже). Вдув залпом этого поэтического самогона, я в одной нерегулярный статейке отрыгнул: мол, Павел Вольвач стал для меня в 2002 году разочарованием № 1. И таки зря! Даже не потому, что пошла бурная, хотя и не химическое реакция (см. реплику Марии Литвин "Как в одной душе может уместиться народ? .." В "Литературной Украины" от 5 сентября 2002, то, что один профессор, о которого ниже, назвал меня по той мою статейку убийцы, которого надо выбросить из окна, оставляю на кристально чистой совести господина профессора). А зря я назвал Павла Вольвача разочарованием № 1 2002 года-настоящее разочарование было еще впереди …
Павел Иванович Вольвач мог бы быть добренним местечковым поэтом. Даже – сатириком. По крайней мере, удельный вес гражданской лирики (нередко это является синонимом сатиры) в его первой книге – более чем немалая. Чего стоит вот хотя бы такой катрен:
Плача и сякаюся в рукав,
Все это шутка, и мучительно и страстно
Я же народ этот искал,
А народом, собственно, и не пахло.
Кто себе может оргазмуваты уже от этих строк, а кто сравнит со Стуса:
Вокруг меня кладбище душ
на белом кладбище народа.
Бреду в слезах. Ищу брода.
Над вишнями летает хрущ.
… … … … … … … … … … … … … … … … … …
… А попробуй отыщи человека
на всю большую Украины.
В Вольвача якобы попахивает пародийностью. Но – только попахивает. И пародийностью, и Стусом, и еще многими писателями, о которых, как и о обещанного профессора, – ниже.
Еще ни проституток, ни землетрясений,
Стройные и нежные времена.
А что гноят в тюрьмах Стусов –
Зато есть вдоволь колбасы.
Ну разве не затьОпаеться пламенное сердце патриота (райцентровского учителя украинского языка и такой же литературы; библиотекарши; секретарши райгосадминистрации; ответственного секретаря районной газеты) от такого пассажа! Гарантирую: затьОпаеться. А вот еще больше:
Вновь когти вцепились в Чечню.
Борзые и гончие. Опять все сначала.
Ползут закованные в сталь и ложь
Старых палачей муштрованных потомки.
… … … … … … … … … … … … … … … … … …
Встанет правда, как Тарас говорил!
Поборете, мои небритые братья!
Ничем не попахивает? Попахивает пахом, как говорил кум Пахом. Возьмите в руки книжное недоразумения Д. Павлычко под названием "За нас". Вот только пламенный патриот Д. Павлычко теме свободолюбивой Ичкерии заканчивал (своеобразные покаянии строфы; противовес славословию Московии, которая захватила и его родную Галичину), а Павел Вольвач из нее (да еще Стуса, да еще Махно, – команданте Гевара на то время еще не был так на всех футболках популярен) стартанул. Кровь молодая, бунтарская, тянется ко всему вулканно взрывного! Вот только сработает вулкан? ..
Приятную местечковость книги "маргинес" дополняет простой, казалось бы, нюанс: последнее стихотворение сборника посвящены Григорию Феврале, а за ним идет послесловие … ни за что не догадаетесь: Григория Лютого! Ну, о пред-, пост-и вместо-языка я уже писал в отдельной статье, повторяться неинтересно. Но какой февраля пафос! Но какой февраля Февраль, когда пишет: "Это было виболено, выстрадано, оплачено судьбой. Такой розчахнутости сердца – вплоть до магмы – после Ивана Доценко на нашем горизонте еще не видно ". Ох … Были и мембраны, и протуберанцы, и атомы сердца, были и выработаны, и выстраданные поэзии, была и магма (и название сборника, и поэтическая концепция предшественника П. Вольвача – Игоря Павлюка), наконец, объяснять неизвестную величину за неизвестной – это в математике дурной тон. То есть: введен в послесловии Павел Вольвач сравнивается с упомянутым там Иваном Доценко. На 1996 год эти фамилии что и кому говорили? Вопрос, конечно, дискуссионный.
И еще флаги незникоми,
Не заработанные на трудодни.
Не на их вчерашним обкоме,
А на сердце и Стуса гробу.
Вы смеетесь со спилчанских дедов? Это писал еще не союзовский и еще не дед Павел Вольвач. Напомню: местечковый поэт, сатирик из глубинки, рабочий голос, ценился и ценится сейчас в нашей Рахманный (а так хочется сказать – застоявшиеся) литературе. Это книга 1996 года. Но уже в ней Павел Вольвач предчувствовал, что ему "Киев запахнет сквозь синие огни".
Что же будоражит в его "Крови наглой"? Какой там, оперируя его же медико-поэтическим термином, гемоглобин?
И такое, будто бы людьми
Население является эта.
Да хоть камень проломы
Все оно – паце …
Или еще патриотичней:
Пусть кукушка мне закукуй
Седая-седая или любая.
Испепеленные, пусть лечит
Речь скирды и чертополоха.
Здесь не так стреляет в глаза патриотизм, как бьет по уху музыкальность: "блюдьмы", "логохай", "ибу-благодарность" … Дальнего 2002-го я задумался: зачем зухвалокровий автор включил эти, мягко говоря, нешедевры к подборки? Неужели у него ничего не шевельнулось в том месте, где у поэтов содержится чувств слова? И не сдался он на божью волю, обрамившы сборник предисловием Валерия Ильи и задним – Николая Холодного? Может, надо было где-то посреди книги втулиты еще и веское слово профессора Штоня? Это разве еще некоторые молоденькие представители современных литтусовок любят облеплять собственные коротенькие сборники критической массой критики своих братьев по разуму и перу. Ну, и некоторые старшие поэты, как Лина Костенко в своей "гераклитовий" книжке. Сопроводительных текстов В. Ильи и М. Холодного к "Крови дерзкой" не цитировал только тот, кто не писал о Павле Вольвача. Определенное их комичность заметил еще И.Бондар-Терещенко (см. его рецензию в журнале "Березиль", № 3-4 за 1999 год). Вступительное В. Ильи называлось ни больше ни меньше – "Сразу – в мастера, в подмастерья не ходившы". Частично мы уже увидели уровень мастерства Павла Вольвача раннего периода. Обратимся к обширной послесловия М. Холодного. Простые и симпатичные строки автора "И желтеет двоюродный подсолнух, / / Что с деревни где от деда забрел" натолкнули уважаемого пислямовця аж на такие размышления: "Персонифицированный мир под пером Павла Вольвача детерминируется в ирреальный перспективе, на мгновение становится нашим интимным другом … [ ...] Павел Вольвач делает подсолнечник представителем анимистических мира и экстраполирует на него махновскую психологию. Авторов подсолнечник убегает из деревни, с точки зрения соняшничиння, становится персоной non grata. Подсолнечник-миссионер не занял позиции стороннего наблюдателя и "забрел" в город, чтобы спасти его от духовной деградации ". Интересно, хохотал Павел Вольвач, когда это читал, так бесстыдно громко, как я?
"Ни у одного поэта не припоминаю такого теплого стихотворения о умершего друга, как Вольвач стихотворение« О Терьоху »", – признается Николай Холодный. Если это комплимент поэту, то довольно-таки сомнительный, ведь вторым концом дубинки терзает в пуп автора послесловия. Ведь где тогда девать хваленый-перехвалений "Похороны друга" Тычины? Или для Николая Холодного Тычина закончился "Солнечная кларнетами"? Но Бог с ним, с поэтом. Куда мы денем ныне сущую Ирину Жиленко с ее стихотворением "На смерть Вити Джигуна"? Скажете, не для сравнения? Посмотрим.
Павел Вольвач, "О Терьоху":
Светит солнце. А Терьоха умер.
Умер и умер. Кому какая разница.
Не для того же лето началось,
Чтобы кому оплакувать пьяницу,
Что из тюрем принес туберкулез.
… … … … … … … … … … … … … … … …
Самогона мы были одного …
… … … … … … … … … … … … … … … …
И были же у Васи смелые глаза,
И кончалось фамилию на-ко.
Ирина Жиленко, "На смерть Вити Джигуна":
Был человек – и загудел.
Пухом земля. Аллилуйя.
… … … … … … … … … … …
Витя, ну что это такое,
Витя, куда это годится?
Лето же веселое какое!
Самогоняра искрится.
… … … … … … … … … … … …
Был он веселый и сильный.
Голубоглазый, как лен.
Почти та же лексика. Почти то же настроение. Почти то же типаж …
Как это часто бывает, уже в своей дебютной подборке Павел Вольвач очертил те мотивы, которые насвистуватиме всю свою творческую жизнь. Так было и в постарше Игоря Павлюка: мотивы его "Нездешнего ветра" (1993) варьируются и повторяются и в последний по времени "стратосфере". Конечно, добавляется и то новое, например, мотив жизненной усталости. Это естественно. И Павлюк здесь вынырнул зря: когда говорят, что в стихах Вольвача много "винграновщины", я на пальцах доказываю, что в ритмомелодике, настроевости и образности (по крайней мере в сборник "Стихи на углу") – Павлюка там значительно больше. А от Винграновского и один, и другой одинаково далеки. Постольку, поскольку сам Винграновский далек от поэзии. Это рискованное тезис я готов отстаивать со сборками Винграновского в руках, и делаю это, но в другой статье. Потому что не могу считать поэзией этакое милозвуччя: "Сосновый день клонился В Сосновый вечер", "идут девушки помирать в пшенице", "когда кровавился мир при нем", "скорчился ХВОСТ Дубового листа", "серый боярышник с гнездом сорочьим", "и висвиСТ Птичьего крылья "," и даже в эту заполночные час "," стою мальчишка в мареве ясном "," кулеметнуЮ Юность нашу "… Так же как не считаю поэзией пафосные пуанты, которые сейчас вызывают лишь смех:" Ибо настала пора, чтобы облачко каждая / / уплывала от нас коммунистом ". А еще – километровые списки "коммунистических партий Земли" (сб. "Атомные прелюды") и рек (сб. "На серебряном берегу"). И разве только это? ..
Итак, в двух первых книгах Павел Вольвач четко запозиционував себя как хорошего местечкового поэта и очертил главное круг своих тем: поиск Украине в себе и себя (как поэта) в Украину, юго-восточный наш край и жизнь криминализированного люмпена в нем. Подтвердил он эти темы и в сборнике "Бруки и стерни" (2000), что побудило Евгения Барана в "Курьере Кривбасса" (№ 139, 2001) написать: "Я могу упрекнуть Вольвач много вещей, главная из которых – повторяемость". Не исчезла эта "повторяемость" ни в выдвинутом на Шевченковскую премию "Трибы", ни в "Стихах на углу", выдвинутых на "Золотую пузырь" 2010 года. Вот только приобрела эта повторяемость некоторых не очень здоровых рис.
Переехав в столицу, Павел Вольвач, как на мое пидслипувате субъективное глаз, стал медленно терять то, чем был интересен как местечковый запорожский поэт. Из его стихов начала выветриваться неповторимая атмосфера рабочих "поселка", где "щурит похотливые глаза опасность", давая все больше места роблености и присвятности. Все меньше сатирических ноток видим в его стихах, хотя критики по инерции еще пишут, что поэзия Вольвача имеет "видимую ангажированность и социальность" (Олег Соловей) или – как вариант: "Актуальность общественной (sic! – О.С.) поэзии Павла Вольвача очевидна. Это – еще один срез противоречивых социальных процессов современности "(Лилия Коробко). "Вот и играю словами или они со мной играют, / / снова играй сухих историй / / о квадратный каждый день", – вот, кажется, новая творческая концепция автора.
Ох, подкожный ток добывать из них,
Если из мертвых струн не бежал, не исчез,
Позапличний ветер-дыхание-поток
Наски нераскрученных галактик.
И спрашивать не (пусть оно страшное),
Почему вцепилось это меня.
Вот – той концепции красноречивое воплощения. На смену творческом дыханию приходит натужное учащенное дыхание. Такое впечатление, что некоторые из "стихов на углу" изготовлены в каком потогонное цеха с помощью левой ноги. И свою усиленно декларируемую инаковость, маргинал, нонконформностью и некомфортность (см. романтизированы биографическую справку на четвертой странице обложки сборника "триб" и многочисленные интервью) Вольвач понемногу сдает на откуп элементарной бытовой устроенности. И это правильно: в желтой кофте им. Маяковского и коротеньких штанишках "сына сторожа" весь век не будешь. А особенно если пришел в литературу на пороге возраста Христа. Хотя еще года 2005-го А. Хоменко (журн. "Березиль" № 5) писал, что Вольвач "в открытое общество никак не вписывается" и что "возможность получить большую медаль и денежную премию за" развитие политкорректной мультикультурности "он вежливо оставляет для кого другого ". Может, медаль за развитие той абракадабры он и оставит кому-то другому, но по шевченковскую медальку, думается, еще повоюет …
В критической разведке "Отменена немощь" (журн. "Киев", № 7-8, 2010) Олег Соловей написал, будто "Вольвач продолжает демонстрировать изысканный звукопись, давно уже стал фирменной признаком его лирики". Однако, представляется, фирменной признаком его лирики является скорее присвятнисть и разуразни подмигивания своим друзьям и благодетелям. Речь, кстати, не о чисто литературные аллюзии и реминисценции, примеры которых тоже рассыпаны по Вольвачевим сборниках. "Ветер ветром ветер выговор", – читаем у Павла Вольвача и сразу же вспоминаем Винграновского: "За летом лето, лето лето лове …" Речь идет о прямом назывании определенного набора фамилий, порой набивает оскомину, а кое бывает просто-таки комическим. Я уже где-то писал, что в текстах Вольвача больше профессора Штоня только Холодного и Винграновского. Это и традиционные посвящения, и попутные упоминания. "Винграновский ушел – и нет", – пишет автор в одном месте. "И нет Холодного", – повторяется в другом. Неплохой был бы с Павла Вольвача поэт-некроложник. Бо – оперативный. Самый свежий пример: еще не успело остыть тело Олеся Ульяненко, как на "Телекритике" в одной из статей уже поместили некролог производства Павла Вольвача. О литературных его качества позволю себе умолчать. Зато на совершенно смехотворный некролог И. Римарук я откликнулся пародией. Примеры того, как дорогие человеку имена незаметно, может, и для самого автора зислизають в пародийный контекст, привожу в приложении к настоящей статье.
Еще одной "фирменной" чертой поэзии Павла Вольвача является ненормативное ударение слов. И во многих случаях оно не от невыносимой легкости письма, а нарочитое и натужное. Действительно как неуклюжий фирменный знак: "Верх", "намертво", "Николаев", "резной", "долив с лошади", "черноземом", "длубАтиму", "Дневной", "среди ночи", "лепной", " серые волы "," Уксус "," полушубок "," Родинка "," баржа "," красное крепленое "," Знамя "… Но всего не учета как. Может, именно такое вольное обращение со словом и побудило М. Слабошпицкого сказать, что в Вольвача – "напродив динамичная стилистика и домежно демократический словарь"? Ну земно ему за "домежно" …
Как прозаик, Павел Вольвач засветился пока лишь одним произведением – "Кляса". Зато успел его издать ("Курьер Кривбасса" 2003 года) и дважды переиздать в книжном формате. Это произведение, сгоряча поименован романом, имел достаточно большую прессу, хотя мнения о нем – неоднозначны. Кто его вмещает в свой список "высокой прозы", а кто утверждает, что роман "просто никакой". А "никакой" – это время хуже, чем плохой. Где я был наткнулся на заметку Евгения Барана, мол, зачем это было писать? Чтобы показать, что такое у нас есть? ..
Такое у нас есть и будет еще долго. И писатель должен об этом сказать. Другое дело – как. Поставлю вопрос иначе: зачем было переиздавать произведение, эстетическая и стилистическая потолок которого – журнальная публикация? Был спрос, потому что был резонанс? В первом, еще журнальном приближении к "класса" мне показалось, что эту вещь написаны по принципу, когда автор "разговаривает все что знает". А. Хоменко в рецензии "Между братвой и братством" (журн. "Березиль", № 5, 2005) сказал довольно обтекаемо: "Текст [...] в то похож на песчаный часы: принцип действия будто прост и понятен, а поди зафиксировать в аналитической формуле его текущую плотность – выскользнет из-под пальцев, как сухой песок ". Прошу держать в оперативной памяти характеристику "текучая плотность". Читаем главного фигуранта произведения: "Да и сам Пашок постоянно зависает в пространстве и времени – между братвой и братством, между медитацией и криминалом, между рейдами к цыганам за анаши и богомольем во Львов за Украину". Прошу зафиксировать ключевое слово "между". И вспомнить название рецензии на поэзию Вольвача в том же "Березиле" 1999 года: "Между душой и домной" (создал И.Бондар-Терещенко).
Эта промежуточность (нет, все-таки лучше – промежовисть или вообще мИжовисть) Пашка и его автора и привела к тому, что иначе как Яловым главного фигуранта "класса" не назовешь. Он ерзает в "текучие плотности" чужих историй и психологически былую среды, наблюдает, слушает, рефлексирует, то говорит, а то, что сделало бы Пашка полноценным героем и "Клясу" – романом, то есть подвиг, осталось в сфере рефлексий, отбросив само действие , акт, за пределы текста. Подобного феноменально говяжьего персонажа мы еще видели в дилогии Ф. Рогового "Праздник последнего помола" и "Поручительства для отца". Он тоже пересыпается в "текучие плотности" словесного помола и только и делает, что слушает других и сам мелет и мелет …
В ярких и динамичных "Пятачка" Анатолия Днестровского, между прочим, протянуто ту же нить: персонаж, который физически остается в морально чужом для себя среде, осознает это и стремится из него вырваться. Известный конфликт внутреннего и внешнего (если хотите – окружающему). Но динамичность и жесткость "Пацикив" вияскравлюе идею, тогда как в "Кляса" она теряется в дюнах посторонних историй с уголовным и кислым пивным душком. Все, что до Павел Вольвач выписывал в стихах, в "Кляса" он высказал прозой. И если в стихах он мог достичь кинжальной остроты, то в прозе оно все змололося на помол, рассыпалось песком. А кто строит замки на песке? Когда русский критик В. Новиков, анализируя рассказа А. Афанасьева "Свидание", заметил: "Здесь просто материала собрано слишком мало для целого произведения – поэтому о выполнении и говорить не приходится". В случае с "классом" Павел Вольвач допустил диаметрально противоположной ошибки: от количества песка баржа (или, как сказал бы он сам, баржи) его идеи пошла ко дну.
Лично мне совершенно ясно, что со времени выхода сборника "маргинес" Павел Вольвач сошел с тропы интересного местечкового самородка с искренней патриотической доминантой, не тематически, а стилистически ступив на асфальтированный, но скользкий тротуар игры в слова. Поэзию в него стали заступать сомнительные посвящения и подмигивания собратьям, а кинжальные стихи о сложных судьбах людей, среди которых рос, выродились в шансон не самого лучшего качества. "Однако, интонационным строем Павел, по-моему, все-таки ближе к французским шансонье", – писал Николай Холодный в своей цитированной-перецитований послесловии. Как представляется, Павел Вольвач сбивается не на французский шансон, а на тот, который гремит по пролетарских точках на волне радио "Шансон".
Общее время. Всем. Непременно так.
Всем единственно – пространство-время …
Утечка жизнь с Япончика
И никто не замечу …
Почему же никто? Вот заметил хваленый украинский поэт. И не замедлил двинуть текст – хоть клади на музыку. И хотя ближе и родней Терьоху заступил там "вор-вор всея Руси" по прозвищу Япончик, и реноме перспективного шансонье от этого, кажется, только выиграло. В определенных, конечно, кругах. А что Павел Вольвач может стать выдающимся для тех кругов шансонником, свидетельствует и то, что ему уже слышится "блестящая му-зы-ка" … "Еще бы с братвы кто увидел бы только!
Приложение
ПАМЯТЬ
Смерть была в волосе, в голосе.
Доливо с коня. Это не из оперетт.
Переблиснув, словно спицы в колесе,
Серебряной – с чернью – тот поэт.
… … … … … … … … … … … … … … ….
Пусть допьет душа близорукая
Панихид осенние коньяки.
… … … … … … … … … … … … … … ….
Гаснет осень. Течет Рымарук,
Тьму и плоть здмухнувшы долу.
… … … … … … … … … … … … … … … ..
Фук. Фук. Фук. Фук.
(Павел Вольвач,
журн. «Современность», № 1-2, 2009)
Курит трубку в небе Рымарук,
Пепел рифм сдувая с неба.
Уж он рифма – сам (к слову «фук»).
Лучшей, наверное, и не надо.
На земле же – сюжет не из оперетт,
А какая глупая комическая проза:
Выпил на коня – и упал с колесницы,
Блеснув копытами, поэт.
Гаснет осень. Трубку и гранчак
Рымарук на откуп нам оставил.
Но кто об этом еще напишет,
Огурцом захрумкавшы коньяк:
Хряки, хряки, хряки, хряки.
Тык БАБИЙ Гриша!
Соборы тают в голубой,
А я иду, иду по Киеву
Чтобы взять и – вишептать тебя,
В черном хаосе заброшенную.
Шелухи звуков … «Как же …» «што вы …»
Шепот мостовую, брови Штоня,
Тепло и тайна чулок.
Тонких лиц тонкие румяна
Несут бульвары и площади,
И хоругви длинных теплых ног.
(Павел Вольвач, из книги
«Триб»).
Весь Киев тает в голубое,
Да я к этому привык.
Иду и вшиптую себя
В поэзию страшного хаоса.
Все в моих мозгах закачалось,
Переплелось и смешалось …
На сваях длинных теплых ног –
Хоругви трусиков, чулки,
Шелухи звуков, ахи и охи,
И брови Штоня где-то между них.
ЕСЛИ БЫ НЕ Кое …
где хорошо мне сейчас
камйоны летят по трассе
солома спада с арбы
в мутной августе
в золотом бессмертии
и пол бы и себе между сербов
сербов – чтобы не бы …
(Павел Вольвач, из книги
«Триб»).
виршую давно и что вы
в стихии родного языка
стою одиноким сербам
пишу как серб сих пор
уже лавры в моем волосах
хотя мои ударения
кому – как по яйцам серпом …