Кирилл Галушко
Первый том – «Пути» – посвящен жизненным маршрутам гетмана, которые описываются в ряде авторских очерков, насквозь сопровождаемых многочисленными историческими справками о персоналиях, событиях и явлениях той эпохи и богатейшим иллюстративным рядом, содержащий гравюры, картины, карты, гербы, военно-исторические реконструкции и разнообразные древности (от оружия до чернильницы и церковной утвари). Все это создает ценную мозаику барочных времен, в которой фигура Ивана Мазепы есть сердечником композиции, неотъемлемым от остальных изысканного убранства. Мы попадаем из села Мазепинцы в Париж, Варшаву и Стокгольма, блуждаем различными местам Украины, выслушиваем правдивые истории и легенды, продираемся сквозь дебри исторических, политических и художественных мифов, оживляем сухие факты стираем ил времен, чтобы увидеть яркую жизнь яркой эпохи.
Или достигнутой является заявленная в аннотации этого поэтому цель «глубже понять мотивы и факторы»? Пожалуй, да. Несмотря на то что авторы очерков время по-разному оценивают эти мотивы и факторы, они лишь заставляют своего героя (а точнее, многочисленных героев) приобретать противоречивых психологических черт, в которых мы видим истинное мироощущение и ментальность живых людей – в быту, в церкви, в миру и высокой политике. После этого может возникать некое интуитивное ощущение того, что наконец-то схватил за хвост это загадочное «барокко».
Впрочем, возвращаясь к Мазепе: благодаря прочитанному он теперь отнюдь не кажется лишней в галерее фигур калибра «короля-солнца» Луи XIV. Вполне достойный сын суток.
Но, как заявлено в названии рецензии: не «фигура на фоне эпохи», а «эпохи на фоне фигуры». Этому посвящено больше второй том – «Осмысление. Очерки по истории мазепиана ». Познакомившись с ним, можно утверждать, что в смысле масштабов влияния на искусство, литературу, науку и политику будущего Иван Степанович может дать большой форы вышеупомянутом Луи трон. Парадокс. В чем же проигрывает весьма успешный абсолютный монарх Бендерском изгнаннику? Мазепа оказался категорически и упрямо неоднозначным, и, как и при жизни, умельцем привлекать к себе симпатию. Собственно, каждая последующая эпоха находила в нем нечто поразительное для себя, и была вынуждена за этого выходить за пределы официоза. Последний же (по крайней мере на восточнославянском пространстве) всегда к Мазепе был неблагосклонен. Термин «мазепинцы» с неотвратимостью злой судьбы тянул за собой какие-то санкции – по крайней мере, пока его не заслонили «петлюровцы» и «бандеровцы».
Конечно, нам не стоит мерить одной мерой популярность Мазепы в образе обнаженного юноши, привязанного к лошади, и казенного вора или иуду, избранного для роли антигероя-неудачника в сюжетах о гений Петра I. Или самоотверженного делу Отечества героя-мученика украинский историописания. Или вечно интригующую коллизию с Матреной … Конечно, герой картины Эжена Делакруа и целой когорты его современников то не соответствует образу мудрого государственного мужа. Но в обоих случаях Мазепа выходит обреченным на какие выходки судьбы, которые он притягивает к себе силой собственной личности.
Относительно реалий и фантазий в творческом восприятии гетмана, то второй том – это гораздо больше, чем «очерки по истории», это настоящая энциклопедия Мазепиана. Например, которой «фортуной» юный Мазепа попал в сюжет античной драмы о Ипполита, можно узнать из раздела «Романтический герой европейской живописи». Правда, для людей уже немного знакомых с каноническими сюжетами романтизма, наиболее впечатляющими будут не Делакруа с Верне, а российские и европейские «народные картинки» с подписями-пояснениями – лубочные сериалы для простого читателя. С такой ипостасью Мазепы сейчас очень мало кто имеет дело, а вот сто пятьдесят лет назад все было иначе. Ведь лубок – это жанр между «масс-летом» и «поп-артом». Том второй «Гетьмана» свидетельствует, что выходки Ивана Степановича в области муз крайне трудно предсказать: в томе изложена информация и о фильмах немого кино, и о театральных постановках, и о жизни литературное.
Кстати, в последнем пункте к усилиям составителя Ольги Ковалевской и ее коллег-историков присоединился литературовед Владимир Панченко. В его «прихода» оказались вполне респектабельные авторы – Рылеев, Пушкин, Гоголь, Шевченко, Маланюк; конечно, и без Байрона не обошлось. Поскольку я – историк, а не литературовед, то не буду подвергать критике раздел «литАкцентивского» шефа. Мне, по крайней мере, были интересными его рассуждения о свойстве Мазепы-персонажа выходить из-под контроля даже негативно настроенного автора, хорошо показано на примере поэмы Пушкина «Полтава». Вполне поучительной является и эволюция самого Пушкина – от опального поэта к официальному, с царем – личным цензором.
Писание Ольги Ковалевской во втором томе искренне поражают – изредка случается, что историк может выступать в роли комментатора и критика такого количества жанров, и причем так, чтобы это не читалось как привычная нам казенщина в «описании творчества». Иногда это выглядит и по-женски деликатно, ведь в истории о Юрии Ильенко и «Молитву за гетмана Мазепу» бывает трудно удержаться от категорических констатаций.
Трактуются в томе и вещи совершенно неожиданные: например, криминалистическая экспертиза, осуществленная с целью доискаться истинного облика Мазепы. Ведь, как известно, большое количество изображений гетмана комментируется их недостоверностью. И здесь также уже на многие вопросы получены ответы.
Итак, лишний раз убедились: тернистым был путь и самого Гетмана, и его образа. Но темпоривский двухтомник позволяет нам держаться, по крайней мере, недалеко от того дикого коня, несущего Мазепу далеко в украинском степь. Рядом с его непредсказуемой натуре и по жизни, и долгие годы после смерти.