Ирина Патроник
Перевод как творчество, и творчество как образ жизни. Так живет Юрко Прохаско, германист, переводчик, эссеист. Он толкует тексты и коллизии подсознания, а также делится рецептом «вкусного перевода».
- Что для Вас творчество?
– Прежде всего – это то, что я делаю для себя. В общих чертах творчество для меня – очень необходимая вещь, чтобы иметь чувство наполненного жизни. Как бы много я не делал в других участках, всегда остается вот еще что, без чего жизнь была бы не до конца полное. Если говорим о литературном творчестве, творчество – это то, что я чувствую.
- Какими видами творчества вы занимаетесь?
– Я пишу преимущественно эссеистику, но также и короткую прозу, перевожу – это самое главное.
- А публицистика?
– Публицистика – да, но она на границе с эссеистикой. Или за границей. Я не делаю здесь четкого разделения.
- Как считаете, что является первоисточником творчества: человеческое, естественное, божественное?
– Мне кажется, биографическое. Творчество тем особенная, ее источники – ужасно разные для каждого человека. О божественном я говорить не буду, ибо не замахиваюсь на такое. Как говорил Витгенштейн, все, что можно сказать, можно сказать точно, а если нельзя сказать точно, то лучше молчать. Поэтому о божественном я предпочитаю молчать. У меня это чисто биографические вещи и на 85% они являются переживанием позднего детства и ранней юности. Это крупнейший резервуар, из которого ко мне приходят определенные мотивы, образы, которые продолжаются, отчасти, годами и время от времени актуализируются.
- Или уже имеете свой opus magnum?
– Не имею и не знаю, буду иметь. Я считаю, что в наши времена он стал проблематичной вещью. Эта категория очень связана с целостным мировоззрением, идеологией, которую можно отстаивать всю жизнь, с образа жизни, укорененность. Не то, что он не может быть, но я не чувствую готовым ни за него сесть, ни сформулировать, что бы то должно быть. Свою жизнь сейчас вижу как очень и очень открытый.
- Когда Вы начали творить? Был ли для этого кульминационный момент?
– Их было несколько. Один из них был, когда мне было 12 лет. Тогда я из мальчика, который мало читал и вообще не занимался литературой, вдруг стал мальчиком, который начал неожиданно много читать. Тогда я решил для себя, что хочу быть писателем. Несколькими годами позже выяснилось, что то же примерно в том же возрасте случилось с моим братом. Но я то все откладывал на потом, а он, наоборот, начал делать.
В мои ранние студенческие годы то для меня обернулось известной кризисом. Был кризис языка и кризис мотивов. Мы с братом росли в очень тесных связях и среда наше было тождественно. Мы были оба переполнены том же языке и теми же мотивами. Когда я читал его первые вещи, было впечатление, что это именно то, что бы и я писал, если бы стал писать. Для меня это превратилось в невозможность писать. Зато, чувствовал неистовый внутреннее давление потребности какой литературной деятельности.
Тот кризис я для себя решил так: взялся переводить. Перевод для меня сначала не был призванием, или тем, к чему я пришел непосредственно, как к переводческому. Перевод был вынужденным компромиссом. Мне было примерно 18-19 лет. Но перевод я распробовал и понял, что он является именно тем, что меня больше интересует. А потом, когда я нашел свою среду и свой мир литературный, пришло и собственно писания.
- Ваш рецепт «вкусного» перевода.
– Очень важно доделаться в переводе такого люксус, когда сам можешь выбирать себе книгу для перевода. Я много лет переводил то, что вынужден был переводить. Но со временем, как я заработал определенную репутацию, получил возможность выбирать тексты. Первый необходимый компонент – вкусный и хороший оригинал, в котором ты уверен. Второй – большая переводческая страсть. Я убежден, что переводческий талант вполне отдельным дарованием сравнению с литературным талантом. Третья вещь – надо быть уверенным в своей речи. Далее – любопытство ко всему. Потому переводчество – это как филателия или как некое собирательства: добрый коллекционер не собирает для того, чтобы собирать или владеть, а для того, чтобы через те объекты доступа к определенным жизненных миров.
Так же через переводчество открываются огромные миры. Надо иметь ухо к тому, что происходит с языком, постоянно слушать материю языка, потому что она всегда может пригодиться. Надо иметь большое восхищение к истории языка, к тому, как говорили прежде, до того, как говорят теперь. Надо много путешествовать и иметь большой опыт (что больше его – тем лучше). А все остальное – то, о чем я хотел бы молчать, ибо оно не поддается точному формулированию, то начинается пространство определенного мастацтва, а что это такое – того никто не знает. Но в любом случае, там есть очень и очень многие ремесла.
Переводческому надо учиться. И чем больше учишься – тем лучше для перевода.
- Почему складывается так, что писатель является часто переводчиком, а переводчик нередко становится писателем. Какая тут зависимость?
– Это два разных таланты, но они могут употребляться в одном человеке. На воображаемой карте внутреннего пространства они очень близко. Возможно, даже накладываются или переплетены между собой, у кого больше, а у кого меньше. Но вовсе не является фактом, что каждый литератор должен стать переводчиком. Я знаю очень многих переводчиков, которые могли бы писать. Когда они ради забавы или ради развлечения то пишут, оно оказывается неожиданно хорошим. Но у переводчика с годами оказывается определенная скромность к литературному осанки. Потому что на протяжении своего переводческого жизни он имеет дело с таким количеством хороших текстов, он не имеет чрезмерных иллюзий относительно собственных возможностей. Что касается меня, то когда переводишь Музиля и Кафку, Брох и Рота, то, по крайней мере, не думаешь, что можешь лучше. А в основном убежден, что можешь безмерно хуже каждого в отдельности.
- Какова роль собственной осведомленности и постоянного поиска в том, чтобы сделать хороший перевод?
– Огромное! То предостерегает от множества очень досадных ошибок. Когда переводчик невежда или недостаточно осведомленный человек, то он может просто что-то не понять и на том остановиться – и это еще полбеды. Честнее переводчики начинают искать ответы и не дают ее самостоятельно. А переводчики амбициозные, но не до конца честны, начинают подгонять правду текста под свою интерпретацию, вместо того, чтобы признать, что они чего не знают. Но хуже то, что неосведомленность переводчика не позволяет ему вообще увидеть определенной проблемы, и он проходит через какое-то место, даже не замечая его проблемности. Он его наивно вульгаризирует. Тогда ошибки бывают досадными. И такой литературы есть больше, чем мы думаем. Поэтому теоретики литературы Запада уже давно решили, что перевод является отдельным и равноправным жанром литературного творчества, таким, как роман или лирика. С другой стороны, и наслаждение, которое получаете, когда понимаете, что это делал добрый переводчик, – также ни с чем не сравнимая.
- Где граница между просто переводом и переводом творческим?
– Если речь не идет о сугубо утилитарный, технический, подстрочный перевод, то такой границы и не должно быть. Как только перевод называет себя и имеет амбицию быть литературным переводом, то он уже по определению должен быть творческим. Можно говорить о качестве или удачность перевода за чертой начала творчества. И тут уже можем говорить о том, кто и как далеко за ту черту зашел. Ясно, что чем дальше – тем лучше.
- Поляки часто говорят о такой вещи как «miłość zawodowa». В украинском языке то должна быть профессиональная любовь. Что оно для Вас?
– Это, собственно, те тексты, по которым я убежден, что это хорошая литература. И эта «miłość» функционирует так, что мне почти автоматически хочется перевести текст на украинском языке. Когда я читаю текст, от которого я в восторге, и поскольку о котором понимаю, что это хорошая или большая литература, тогда я уже автоматически думаю о том, как это перевести. Понятное дело, что той литературы, о которой я знаю, что она есть добрая, гораздо больше, чем возможностей моей жизни.
- Где и когда Вам лучше творится?
– Конечно, в местах, которые я люблю. А люблю те места, которые связаны со мной биографически. Например, мой родной город Станислав, или мое второе избранное родной город Львов, или Гуцульщина, где я рос, или несколько других мест в мире. Ведь чем больше покоя, тем лучше. Но с другой стороны, есть такой драйв переводческий, позволяющий переводить вопреки всему. То-то очень сходное с такими состояниями, когда хочется писать и не писать нельзя. И есть очень плохо, когда не можешь это работы. Относительно времени – ночью я сплю (после рождения первого ребенка произошла биохимическая изменение, потому что до того я был ночной человек и любил ночном труде). Очень хорошо работается, когда есть раннее утро и все еще спят, вне временем года. Люблю, когда есть много солнца: мне кажется, что каждое живое существо это любит.
- Как относитесь к средствам искусственного стимулирования творческого процесса?
– Ну, плохо отношусь …
- Но приходилось Вам в таком измененном состоянии сознания работать?
– Всегда есть состояние сознания изменен, когда выпьешь хоть одну чашку кофе. Но кофе очень важна – это последняя крупная изъян, который во мне осталась, и которой я очень рад. С курением распрощался много лет назад. Хотя знаю нескольких писателей, которые не курят для того, чтобы писать, а пишут для того, чтобы курить. У меня был один знакомый писатель, старый гамбургский автор, он умер от рака легких. За несколько лет перед смертью ему врачи категорически запретили курить. Так он мне сказал: «Нет смысла писать, если я не могу курить». Мне всегда было достаточно опиума и наркотика, который производил мой собственный организм и переносил меня в модус не полностью тождества с тем, что есть сейчас и теперь. Этого наркотика всегда было у меня много. Алкоголь я люблю, но вне творчества, сам по себе. Для меня алкоголь и творчество совершенно не совместимы.
- Есть ли у Вас проблема начала и окончания произведения?
– С переводом – нет, а с собственными вещами – да. Я всегда оттягиваю до последнего, потому что мне легче начать тогда, когда уже не начать нельзя. Так я устроен.
- Имеете страхи, связанные с творчеством?
– За мной есть более 10 лет психоанализа. И очень много тех вопросов я проработал на протяжении самоанализа.
- Вы считаете, что психоанализ – это тоже перевод …
– В любом случае, да. Психоанализ – это перевод коллизий и приключений бессознательного на язык сознательного. То есть ремесло, которому нужно научиться, потому что в нем есть свой язык, свои правила, законы и закономерности. А все, что есть вне таким первичным инструментарием, то есть творчество: творчество понимание, творчество общения, но также то есть творчество интерпретации. Мастерство толкование метафорикой, поэтому мы приближаемся к искусству метафоры и переводческой творчества.
- В литературном дискурсе является разделение на литературу «мужскую» и «женскую». Приходилось Вам переводить литературу, которая представляет женский взгляд на мир или чисто женские ценности? Каковы особенности такого перевода?
– Когда я взялся переводить Юдит Германн, то среди прочих соображений было то, что она – женщина. До перевода Юдит Херманн я переводил только мертвых мужчин. Она была не только первая женщина, а вообще первая живая автор, да еще моя ровесница. Мне чрезвычайно интересно было переводить его, хотя эта литература не была женской, ни автор себя так не позиционировала. У нее есть много рассказов, где лирический герой – мужчина. Время есть разные коллизии: в немецком языке в первом лице единственного числа любого времени нельзя определить пол лирического субъекта. Часто приходится делать это из контекста, и контекст обычно прозрачный.
Мне действительно было интересно переводить такую литературу. Я постоянно употреблялся в женский образ. То особо не отразилось на материи языка или построения, и мне было интересно имагинативной переживать женские доли в себе, даже на уровне фантазии понимать, которого может быть женственность.
Беседовала Ирина Патроник
Справка «Литакцента». Юрко Прохаско, германист, переводчик, писатель. Прекладае с немецкого (Р. Музиля, И. Рота, Г. фон Клейста, Ф. Кафку, Ю. Герман) и польского (Ю. Виттлина, Я. Ивашкевича, Л. Колаковского). Член-корреспондент Саксонской академии искусств (Дрезден). Лауреат премии им. Фридриха Гундольфа Академии немецкого языка и литературы в Дармштадте. Работает во Львовском отделении Института литературы им. Т. Шевченко НАН Украины, преподает в Украинском Католическом Университете.