Игорь Померанцев: «1970-е были самым бесстыдным временем …»
«Поэтов, которые … выбрали верлибр, подозревают в том, что они не умеют писать рифмованных стихов, – написал когда Игорь Померанцев. - Это, конечно, ерунда. Российское отношение к рифмованного стиха и к свободному стиху очень много говорит о свободе и не-свободе русского характера и русского мышления ».
Поэт, эссеист и радиоведущий, чьей сквозной темой творчества и жизни стала именно свобода / не-свобода, презентовал в Украине свой новый сборник под названием «КГБ и другие», изданную в «Гранях-Т» с предисловием Юрия Андруховича. Померанцев совершает тур Украины. Недавно он побывал в Черновцах – городе, где прошла его молодость – счастливая, несмотря на преследования со стороны КГБ и душную атмосферу 1970-х.
Об этом и другом – в беседе с писателем.
- Игорь Яковлевич, расскажите о книге, которую вы представляете. Это и поэзия, и эссеистика?
– Да, это новая книга, по крайней мере, половина ее – новая. Языке оригинала, а писал я ее на русском, она называется КГБ и другие стихи ». Она содержит два цикла стихов. Первый – стихи, которые я написал в 1970-х годах синхронно с событиями, которые происходили. Речь идет о группе молодых людей, которых преследует КГБ. Это отчасти биографическая книга, однако лишь частично, потому что я люблю работать с вымыслом. Второй цикл стихов написан 2008 года. Это стихи-воспоминания о тех временах. Принцип построения, драматургия сборника основывается на хронологической стереоскопии – это два часовых планы. Между этими стихами почти тридцать лет. В предисловии к книге Юрий Андрухович называет ранние стихи семидесятых «стилистическим сюрреализмом». Возможно, это действительно так. Они имеют элемент недосказанности, поскольку то были времена, когда прямо почти никто не говорил. Я не стесняюсь тех стихов, потому что у них все-таки высказано время, в котором мы жили. То время принято называть «застоем», но слово мало о чем говорит. То было время очень серый, сырой, жалок, беден.
- Однако сейчас многие за ним ностальгирует. Вы сами – разве совсем нет? Все же это были годы вашей молодости …
– Лично я никакой ностальгии по тем временем не чувствую. Да, я могу чувствовать ностальгию по своей молодости. Она просто совпала с тем временем и вопреки ему все равно была счастлива, потому что я любил, дружил, писал стихи … Но я очерчиваю четкую границу между моим ощущением молодости, моей свободы, и между тем, в котором мы тогда жили. Бывают разные времена: в ХХ веке Украина прошла через различные испытания, были, конечно, времена и гораздо страшнее – Голодомор и Холокост, и ГУЛаг, – а 70-е, по-моему, были беззастенчивым временами. То было время селективных репрессий, когда в лагерях сидели, возможно, не миллионы, а две-три тысячи политзаключенных, однако это было время абсолютного цинизма. Коммунистическая идеология уже была совершенно устаревшей, архаичной и трагикомической. Вспомните хотя бы лицо вождей того времени, как они умирали один за другим, какие глупости несли своим соотечественникам и какие глупости высказывали от имени всех нас. Мы могли подмигивать друг другу, шептать на ухо, рассказывать анекдоты, однако большинство соотечественников вели тогда как конформисты, оппортунисты, это в лучшем случае. В коммунистической партии Украины были миллионы людей, а это уже активное участие в идеологическом и государственном цинизме. Сотни тысяч стукачей было в Украине. Вот почему, мне кажется, о тех временах вообще не принято говорить. Отдельно говорят о героях сопротивления, о диссидентах – а что остальные? А остальные рассказали детям, что они чувствовали, было у них чувство стыда? Поэтому, мне кажется, у детей легкая или тяжелая форма социальной шизофрении. В России тяжелая форма, об этом вообще не говорят, Россия законсервировала прошлое, анализирует его. В Украине благодаря свободе слова об этом можно говорить, однако говорить не слишком желают.
- Как получилось, что книга опубликована в Украину раньше, чем где?
– Конечно, я предложил этот цикл стихов как книгу московском издательству. Это очень хорошее издательство, они всегда меня публикуют, там вышли три мои книги. Предложил более года назад, книгу одобрен, однако до сих пор нет ни договора, ни редактора … Возможно, это просто какая бесхозяйственность, хаос в издательстве. Но у меня все же есть ощущение, что политический климат в России не работает на издание моей книги. Во всяком случае, киевское издательство течение полугода перевело книгу, напечатало, и не просто напечатало! Эта книга еще и артефакт: в ней помещены замечательные фотографии 70-х, предоставленные обществом «Мемориал», – снимки лагерей, «психушки», политзаключенных. Кроме того, в книге есть фотографии из моего личного альбома. Это мои друзья, которых в той или иной степени преследовали в 70-е годы. И еще есть фотографии одного из лидеров авангардного фотоискусства Европы Бориса Савельева. Это фотохудожник из Черновцов, сейчас он живет в Москве, а выставляется в Испании, в Скандинавии, в Англии … На самом деле было очень трудно найти фотографии 70-х, так сказать, диссидентские. Все фотографы работали кто на ТАСС, кто на РАТАУ … Не было вообще фотографического андеграунда, фотоискусства, фотохудожников. Можно буквально по пальцам пересчитать выдающихся фотографов, их пять-семь на весь Советский Союз. Тех, кто снял семьдесят с их жутким сероватым привкусом. Борис Савельев – один из них.
- На прошлой неделе вы вновь побывали в Черновцах … после стольких лет отсутствия?
– Я не был там почти сорок лет.
- И как? Изменилось все абсолютно не все? Не было ощущения "Никогда не возвращайтесь в прежние места"?
– На вокзале меня встречали и сразу спросили: ну, что чувствуешь? Такой семейный интервью. У меня эмоциональная защитная реакция: ничего не чувствую. Потом мы поехали в гостиницу, и я сразу узнал ту улицу, там был мой любимый кинотеатр имени Горького, куда мы с ребятами пролезали сквозь окно уборной. Там шли прекрасные французские кинокомедии с моими любимцами: Фернанделем, Бурвилем, Луи де Фюнес. Кинотеатра больше нет, там что-то строят, но – в мои времена эта улица носила имя Щорса. Смотрю: теперь улица митрополита Шептицкого. Я ужасно обрадовался: вместо бессмысленного и даже, возможно, вымышленного советского героя Щорса все же появилась табличка с именем реальной и действительно героического человека – митрополита Шептицкого. Так во всем жизнь становится понемногу реальным и на словах – а слова много значат – и на деле.
Меня пригласил мэр города. Откровенно говоря, прежде чем уйти, я поинтересовался, он избран, или назначенный. Если бы был назначен – я бы не пошел. Но поскольку он был избран, к тому же уже два срока подряд, я пошел к мэру, пожал ему руку, мы поговорили о городе, я даже договорился о его поддержке: мы планируем в следующем году провести в Черновцах фестиваль немецкоязычной и русскоязычной поэзии, потому что это город с глубоким австрийским корнями. Представляете, семидесятые годы, я и мэр? Невозможна картина, невозможна фотография, невозможна компания. Но я пришел к мэру – он избран, законный, легальный. Я обхожу людей власти, и если власть идет мне навстречу и она легальная – почему бы и нет?
- В одном эссе Вы когда написали, что совсем не скучаете по родине. Действительно, ностальгии в эмиграции не было?
– Поначалу жизнь за границей – это эмиграция. Потом – просто жизнь. Когда ты выезжаешь, первые два-три года, конечно, продолжается период адаптации. Это необходимо организму: скажем, ты жил у моря и вдруг оказался в горах. Эта настройка оптики, эмоций, оборванные связи, близкие люди – конечно, больно. Но в так называемой эмиграции самое главное – найти себе работу по душе. Самое главное – избегать социальных программ, которые сразу опускают на социальное дно. Ты можешь всю жизнь потом перекантовуватися на этих социальных программах, жить на минимуме, не работать. Поэт может придурюватися: мол, я пишу стихи, но это очень вредно психологически. Я изначально подрабатывал журналистикой, тогда прошел конкурс на ВВС … К тому же я все-таки делал то, что имело отношение к стране, к культуре, за бортом которой я оказался. Это была русская редакция BBC, затем русская редакция "Радио-Свобода», я до сих пор работаю там сейчас в Праге. Знаете, у всех по-разному. Масса людей эмигрировали именно для того, чтобы забыть, навсегда уехать, и это их право. Моя эмиграция – это был политический выбор. Я получил политическое убежище в Германии в 1978-м году.
- Ваш коллега Петр Вайль, когда два года назад приезжал в Украину, сказал, что чем больше становится свободы как таковой, тем меньше потребность в «Радио-Свобода». Чувствуете это?
– Я был бы счастлив, если бы русский редакцию «Радио-Свобода» закрыли. Это бы означало, что в России победила демократия, свобода слова, что мы никому не нужны. Цель этого радио – самоуничтожение. Мы – радио-камикадзе. Годами нам помогали американцы, удерживали, давали субсидии. Но уже почти два десятилетия нам помогает Россия. К сожалению, она никак не может выйти на финишную прямую демократии и свободы слова.
- Или Украина в Европе воспринимают как "территорию свободы"?
– Если понимать под Европой Европейский Союз, то в этой организации очень много проблем, особенно с новыми странами-членами, такими, как Болгария или Румыния, и это прежде всего проблемы, связанные с коррупцией. Поэтому ЕС медлит, опасается. Побаивается огромной страны, которая может усилить позиции коррумпированного менталитета. В ЕС своя история, и она не только света. Были колоссальные проблемы с Грецией в начале, так как греческое мышление было построено на коррупции, блата, обмане. То есть дело даже не в политике, дело в том, что в том виде, в котором ЕС сейчас существует, это организация менее эффективна, чем хотелось бы членам-учредителям. Украина добавит проблем. Так я вижу эту ситуацию, и я лишь писатель.
- Насколько вы в курсе современной украинской литературы, кого читали?
– Когда я был моложе, я ориентировался. Теперь, что касается современной и российской, и украинской литературы, я главным образом читаю книги тех писателей, которые мне их дарят, это моя обязанность, и накопилось уже очень много книг, подаренных мне … Но мне везет, мне обычно дарят книги хорошие писатели. Например, автор предисловия к моей книги Юрий Андрухович.
- И все же, Игорь Яковлевич, умеете ли вы писать в рифму?
– Да, в книге есть стихи, написанные в рифму, их переводил Иван Светличный в ссылке:
Кто-то сзади наспех спив
Спелое лето в росах,
И на ветвях вместо слив
Лучевой осадок.
Зачем, сестра, нам страхи
На предмет погоды?
Где-то в Африке птицы
Правят праздник вхождения.
Эта достиглисть, синь, гладь,
Даль – и ты в ней.
Визвукы на сто ладов
Первобытные, детское.
Гнезда кронами висят,
Паутина в вишнях.
И обнаженная, как сад,
Близость наших ближних.
Беседовала Яна Дубинянская