Евгений Плужник: сила слабого
Потрясения Плужником – так, оглядываясь в далекий 1966-й, когда после длительного перерыва вышло скромное по объему избранное поэта, отметил бы я состоянии ошарашенной ним сознания. Хотя сознание и не была готова к всеобъемлющего восприятия этой книги. Как, смею думать, не совсем готов был и ее составитель, он же автор прозорливо статье «По ту сторону спокойствия» Леонид Новиченко.
Нужно было, чтобы случилось то, что произошло, чтобы на развалинах империи встала в полный рост фигура этого уникального поэта.
Значительная заслуга в утверждении творчества Плужника в читательской сознания принадлежит Леониду Череватенко. Выданы через 22 года после выбранного «Поэзии» с его широким и обстоятельным есеем и примечаниями, до сих пор остаются лучшим достоянием плужникианы.
После публикации очерк Людмилы Скирды «Евгений Плужник» / 1989 / на время воцарилась пауза, хотя в периодике и с появлялись материалы, посвященные поэту. И вот эту паузу прервала монография известного литературоведа, специалиста по теории и истории литературы Николая Кодака.
Название ее несколько неожиданная «огром Плужника-поэта». И это понятно. «Огром» отдает раскатами грома. Для поэта, который декларировал свою т ы х и с т ь, снижал тон к будничной интонации, г р а м о в и с т ь была принципиально неприемлема. Все его стихи – его обжалования.
И улавливается в названии монографии сознательный акцент. Я назвал бы его протестным. Обусловлен он, по-моему, несоразмерностью значимости поэзии Плужника с ее оглаской и пониманием. При всем признания, она она до сих пор не заняла того места, которое заслуживает. И – по инерции восприятия – находится в затинни имен давно выстроенного критикой первого ряда.
Несправедливо. К 10-летию гибели поэта в Соловецком лагере в эмиграционной прессе появилась статья В. Державина. Начало мог быть ее концом. Но Державин знал, что делал. Имя Плужника не принадлежало к громким. На ту пору тем более. Критику было важно не просто указать на явление, а раскрыть его, обосновать, привлечь к нему знакомых и скептиков.
«Если бы поэтический гений определялся (как это многие думают) индивидуальной неповторимостью стиля, отсутствием наследуемых литературных или и песенных образцов и предшественников – лирика Е. Плужника, бесспорно, составила бы наивысшее художественное достижение в целом украинской литературе. Ибо не в одной только украинской, но и в мировой литературе вряд ли найдется более непосредственно, свободнее от всех видов риторики и "литератущины", высказывания самых непосредственных и самых универсальных чувств – разочарования, усталости, скуки ».
Так уже в первом пассаже критик отдал сполна поэту поэта, чтобы вскоре с удивлением заметить: «Это – небывалая еще в нашей литературе иллюзия абсолютной естественности».
Кодак рассматривает фигуру Плужника в имперском пространстве, не выпуская из поля зрения прежде всего то, что творилось тогда в литературе русской. Соглашается, оппонирует, комментирует. Обращается к Блоку, Пастернака, Заболоцкого, Багрицкого. Это интересно. Особенно в той части, где говорится о знаменитую статью Блока «Искусство и революция».
Отдавая должное предшественникам, которые писали о Плужника, он не склонен безоглядно верить каждому их слову. Даже если задействованы такие авторитеты и знатоки творчества поэта, как Рыльский и Новиченко.
Эти моменты приближений, уточнений или и прямых возражений, обусловленных пониманием зависимости предшественников от диктата времени, – с самых читаемых. Скажем, Кодаке представляется некорректным сопоставление Галилея Плужника с Галилеем трагедии Брехта, к которой прибегла автор очерка о поэте. Он убежден, что имя Галилея в поэме не образ-персонаж, а мировоззренческая закономерность, культурная, а не психологическая ипостась, «которая естественно чувствует себя в мозгу интеллигента, по крайней мере образованного человека и которая неприступная зрения тех" скучных киевлян ", населяющих "улицы" и "базар" города в конкретный период общественной истории ».
Апеллируя к Блоку, в частности – к его Христа из поэмы «Двенадцать», таки же невидимый, как и Галилей Плужника, Кодак наталкивает читателя на размышления, выходящие за пределы текста. Анализ поэмы выдается глубочайшим в его работе.
«Галилей» – с образцовых достижений украинского слова. Поэма вофстину неисчерпаема и представляется к разночтений, как никакая другая любого автора. За исключением разве что «Слепцов» Бажана. Но там выпирает тенденция. Поэтому и вызывает недоверие.
«Галилей» – поэма широкого дыхания. Многовекторная. Один из них: «Революция, голод и войны, и маленького сердца агония!
Для Плужника ценное – человеческая с а м и с т ь. Неповторимость индивидуальной жизни с его космосом – временным и вечным.
В «Галилее» сдержанность и спокойствие оставляют поэта. «Верю – слеза одинокая калеки Весит более речи, балансы и тысячи стихов и драм!
«Галилей» – поэма-вызов. Вызов прежде революциям – прошлым, нынешним и грядущим. «И не верю, не верю – нет! – Что сотворит добро недобрый! Аллюзия настолько красноречива, что удивляешься и сейчас: как этого не заметили сторожевые церберы преступного строя.
«Галилеем» Плужник обвел режим вокруг пальца и незлобливо подшутил над читателем, который имел наивность поверить: «Я тихий, тихоня … Тише от травы. Вообще я очень тихий ». Обратим внимание: последняя строка фактически лишний. Он и применяемый для того, чтобы поиздеваться или развлечься. Доказательство тут же, через строфу: «Только, может, это из того, что я оттуда, где закон – не по разу умирать!
Если бы из наследия Плужника остался только «Галилей», то и тогда его создатель заслуживающего звание великого поэта.
Дорастает до Плужника трудно. Какие иллюстрации напрашиваются к этому гениального произведения. Какой простор открывается для ума и воображения. Поэма – вчитаемся – сама подталкивает к новациям, неожиданных решений.
Конечно, труд Кодака не дает ответа на все вопросы. Автор знает об этом, поэтому и утверждает, что каждый новый исторический контекст придает слову Плужника новое звучание. Об этом звучание и хочется порассуждать.
Плужник просветленный время. То, что вчера было невидимым, сегодня очевидно. Державин, который твердил о аполитизм Плужника, видя в нем чуть ли не апологета искусства для искусства, ошибался.
Мини-баллады поэта, в которых неизвестно кто кого расстреливает, кто палач и кто жертва, – позиция, заставляющая оглянуться на М. Волошина. Но Волошин декларировал свою позицию «над схваткой». Плужник высказывается опосредованно. Он пытался ее скрыть, и как художник не мог не проникнуться трагизмом действительности. Поэт органично отреагировал на безумие времени, поэтому так много боли и сострадания. Они поражают тем более что Плужник феноменально сдержан. Но не каждая из его фабульно-сюжетных миниатюр по содержанию материала – поэма. Читатель становится как бы соавтором. Такая сила лаконизма, доведенного едва не до протокольности
Плужник – индивидуалист. Носитель ценностей. Эти ценности он отстаивает в только ему присущий способ. Без всякого сопротивления, более того – охотно выпускает на авансцену тех, кто проливал кровь за «счастливое» будущее. Сам же (обойдемся без ширмы лирического героя) пытается ускользнуть в затиння. Но при этом настойчиво и последовательно называет себя и себе подобных слабыми, маленькими, серенькими, наклонными как трава, даже перегноем. Он так варьирует свою слабость-малость, что возникает подозрение – то здесь не так. Подозрение становится убеждением, как только начинаешь сопоставлять отдаленные куски текста между собой и ловишь поэта на противоречиях и «крамольных» осторожности. Здесь, как и в «Галилее», – вызов. Вызов системе.
Интересный, а отчасти и неожиданный взгляд на поэму «Канев». Разделяя утверждение Л. Череватенко, что произведение историософский, исследователь, двигаясь в этом направлении, выражает немало свежего и точного. Впрочем, то же самое можно сказать и по поводу лирики Плужника. Как вот беглое замечание о реформировании жанра баллады.
Кодак обращался к творчеству поэта в разные периоды жизни. Есть даже прямые ссылки на Ленина. Автор не стал переписывать древних текстов. В этом есть свой резон.
«Канев» с формальной стороны наименее плужникивска – или вообще не плужникивска – поэма. Она ввела в заблуждение многих его исследователей, из Рыльского начиная. Плужник словно заговорил языком тех, кого он в «Ранний осени» снисходительно называл «утешительными чудаками», арбитрами метра и эллинского таланта, для которых «поэзия лишь там, где уже века в классической форме не оставили содержания».
В молодости я тоже прошел мимо этой поэмы. Несмотря на ее причудливую, сложную, доведенную до формального блеска строфическую построение, показалась она мне скучной. Теперь думаю иначе. По ее мундирных нарядом – то же Плужник из его смятениями, болями, сомнениями, противоречиями.
В «Каневе» поэт много сказал о себе. Но не только. Он нарушил те вопросы, на которые его оптимисты-современники предпочитали закрывать глаза, а, возможно, и не видели их: оптимизм приучает к фальши.
Один из тех вопросов – город и село как тезис и антитезис. И как средоточие смеси добра и зла. В контексте настоящего поэма Плужника загорается новыми историософским гранями и это свидетельство аксиоматического – на каждом новом витке календарной спирали обновляется и истинный поэт. «Живые осколки дней старины! Убогие крыши, вквитчани вишнями, Кто слез горьких над вами не ронив, Кто не болел и не болит за вами!
Эта ностальгическая нота не помешает Плужник, оглядываясь на «берега, еще при детства мили», сказать горькие слова, что там, на этих берегах «навсегда народной дух почил Песни создав красные и бессильны».
Это в «Каневе» поэт заметит раздвоенность украинского интеллигента между т у т и т а м, между городом и деревней, не скрывая и драмы собственной: «Чужой, чужой я этим новым богам, Со своим крестьянским разминувшись Богом» И там же назовет Украину м ы л в микроскопических из всех стран.
«Канев» завершается строкой: «И над Днепром заброшенная могила! Акцентированный восклицательным знаком, он воспринимается как мрачная пророческая образ.
Кодак побуждает найти на полке томик поэта и перечитать. Эпитет «молодой» применительно Плужника выдается неестественным. И это при том, что жизнь его оборвалась рано, а первая книга «Дне» вышла, когда ему было 26. «Мне каждый раз скучнее в обществе друзей-юношей».
Признание не случайно. Плужник – поэт с таким багажом досрочного опыта, что его хватило бы на несколько жизней. Усталость, разочарования `я, скука, отчуждение от мира и одновременно интенсивное его переживания, трагическая ирония и радикальный скепсис (Державин), одиночество – постоянные спутники его музы. Но это, с точки зрения безнадежного оптимиста, ущербные состояния души – сумеречные, вечерние, ночные – никогда не завершаются надрывом. Плужник еще до выхода «Дней» был старый. Но старый несовершенством и болями мира.
Досрочная (не календарная) старость вызвала к жизни и ни на кого не похожую, совершенно уникальную поэтику как адекватное отражение его фенотипа.
Плужник всю жизнь повторял как заклинание слова с п о к и й, щ р е с т ь и их производные. Обязательными в его аутотренинга стали выдержка, рассудительность, то демонстративен стоицизм, не предал ему и в последние минуты жизни.
Напомню. Плужник умер в Соловецкой тюремной больнице. Перед смертью распорядился, чтобы его верхняя одежда и пальто передали тем, к кому он наклонялся, хотя знал, что его пожелания не будут выполнены. Приближение смерти предсказал безошибочно. Попросил у санитара воды: «… умоюсь, вспомню Днепр и умру».
Из воспоминаний того санитара: «Плужник медленно опустил правую руку, поднес ее ко лбу и так держал ее некоторое время, закрыв глаза – как человек, вспоминает, потом снова обмакнул пальцы обеих рук в воду и слабо потер их друг о друга. Затем обтерся полотенцем, я подал, – так же медленно, вяло. Я помог ему лечь и закрыться одеялами до подбородка; взял миску и отошел с ним. По какой минуте-двух я снова был у кровати. Писатель уже не дышал … »(Евгений Плужник, Три сборника, Мюнхен, Институт литературы им. Михаила Ореста, 1979).
Поэт знал, что говорит: «быть искренним – не всем суметь». И не боялся строгого суда современника именно потому, что «потомкам беспристрастным» скажет моя спокойная искренность ».
В сей спокойной искренности – ключ к своеобразию письма. А поскольку она питалась врожденной благородством и приобретенной культурой, то и произошло редкое преображения, которое вращает простого смертного на великого поэта.
Искренность требует доверчивой интонации. Плужник довел ее до предела совершенству. Я сказал «доказал» и – засомневался. Да ничего он не доказывал. Просто сказал, что сказать мог только он.
В его первой книге отсутствуют следы обучения и влияний. И если бы мы точно не знали, что это первая книга, то не поверили бы, что принадлежит она, по нашим измерениям, начинающему.
Кодак непостижимы образом заставляет вспомнить Тычину: «я молод, молод, полон сил и отваги, Эй, жизнь, выходи на бой, – пошутит для развлечения! Эй, жизнь, становись, дрожи! Дай я с тебя посмеюсь. Кто смелее: я или ты – Посмотрю, посмотрю ».
Посмеялось жизни. Оказалось «смелее». Выяснилось, что «силы и отваги» мало.
Плужник, естественно, не мог прибегать к таким Юношеских деклараций. Поэт понимал того, что для многих он – «матерый пессимист».
Я же чувствую так: скажу – потому что должен! –
Хоть что-то свое, неказане никем.
Когда строкам каким сверять душу,
Только таким!
Шест сломался. Плужник выстоял. Выстоял даже в смерти, не дав ей разрушить его целостного образа.
Нет, невозможно, как это предлагает Державин, воспринимать Плужника в отрыве от жизни и социального окружения. То есть как чистого эстета.
Евгений Плужник – поэт, который, не впадая ни в пафос, ни в незамысловатую фронду, сумел в экстремальных условиях сохранить естественный тон. А там, где был риск срыва, научился молчать между строками так, как это умеют только мастера первой руки.
Плужников парадокс: он «носился» со своей с л а б к и с т ю так долго, что она стала … с и л о й. Монолитом малой по объему, но мощной по качеству поэтического наследия, за которой стоит резко очерченная личность со своей неопровержимой правдой: с и л а с л а б к о в е з д а т н а п р о т ы с т о я т ы с и л и с и л ь н о г о.
Думаю, этот парадокс из тех, которые не требуют дополнительных толкований. Попробуем поменять линзы наших очков и взглянуть на Евгения Плужника под этим углом зрения.