Евгений Баран: «Иду по дороге, ведущей нас к Белому Братству»
- Поскольку ты профессиональный литературовед и критик, должны зацепить официальный сторона дела. Задачу литературы? И правомерно обременять литературу какими требованиями? Или берешься Ты очертить границы литературы?
– Ты так широко меня, Василий, «завернул», что и не знаю, с чего начать. Знаешь, я сейчас читаю книгу профессора Елского университета Гарольда Блума "Западный Канон: книги на фоне эпох», в которой тот пытается обосновать необходимость и требования литературного канона, кладя в основу принцип эстетического. У меня не возникало почти никакого сопротивления, я был восхищен эрудицией и умением интерпретировать. И с какой легкостью это сделано! Опять же, это от умения и мудрости. Потому параллельно просматриваю книгу нашего литературоведа Владимира Даниленко «Лесоруб в пустыне: Писатель и литературный процесс». Тоже легкий изложение, но насколько амбициозен и субъективистских, отражающей любое желание воспринимать даже тот позитив, который есть в этой книге. Так вот, литература для меня является одним из путей расширения внутреннего личного горизонта. Я не задумываюсь, какую роль литература играет в моей жизни. Я живу и читаю. Сколько помню себя, столько читаю. Так сложилось, что другого я и не умею и даже не хочу. Когда-то делал руками, какую деталь точил, то вышел ко мне покойный тесть, подал рукавицы и пошутил: «На, Женя, это тебе не ручкой писать». Ты хочешь, чтобы я так быстро ответил на те вопросы, на которые я сам еще не могу дать однозначного ответа.
Не нужно придумывать какие-то мифические «задача литературы». Все ведь известно от ее истоков: литератор, когда писал, искал индивидуальных путей к бессмертию, преодолевал страх смерти. То есть, он «замахивался» на Творца. Наконец, литературный канон – это тоже вариант иллюзии бессмертия, и здесь я согласен с Гаролдом Блумом.
Я долго в своих рассуждениях о литературе выходил из специфики украинских реалий. Вся украинская литература ХIХ-ХХ века, за незначительным исключением, перебирала на себя роль проводника народа. Это ее Сизифов труд. А все потому, что в конце XVIII века была прервана большая литературная традиция, корни которой уходили эпохи Киевской Руси. Шевченко же пришлось, исходя из реалий, в которых оказалась украинская культура, литература в частности, инициировать новую традицию, и в этом его величайшая заслуга.
Я не утруждал литературу какими особыми требованиями или личными капризами, а исходил из необходимости, временной реакции на ситуацию. Хотя близки мне рассуждения Владимира Державина: «(…) национальная литература наша, чтобы быть большой литературой (а без этого она и не станет истинно национальной, не преодолеет рецидивов регионализма), должна в творческом соревновании с другими европейскими литературами приобретать артистического мастерства тем самым путем творческого подражания всеевропейскую литературных архитворив, которым фактически идет и возвышается каждая национальная литература новейшей Европы ». А вот проблемный вопрос, как примирить мораль и эстетику, – это вопрос индивидуального врастания, внутренней готовности. Я уже не говорю об эстетике и идеологию. Здесь мы всегда проигрывали, не сумев удержаться на грани.
О границах литературы спорят давно. Здесь просто нужно выработать собственную позицию, но в основе которой лежит эстетическое требование. Хотя я стараюсь говорить о морали и эстетике, – не всегда, к сожалению, удачно. Потому что и сам не удерживаюсь в полемическом запале, хотя должен бы уже и научиться, – жизненный и читательский опыты бы уже требуют воздержания. Поэтому я иногда и говорю об отдельных квазилитературни появления, что это нелитературу или паралитературы, поскольку в таких произведениях вообще не идет о поисках равновесия, а проносится словам, неразумным тинейджерский эпатажем и смакованием пошлостей.
- Мне кажется, Даниленко не разрушитель, он отстаивает ту литературу, которая не безразлична и нам с тобой, поэтому мы должны его поддержать, даже если мы претендуем на место, выше того, что выделил нам автор «Лесоруба в пустыне» в мысленном иерархическом ряду. А следующее мой вопрос вытекает из предыдущего. Какие задачи критики, ее роль?
– Дело не в месте, которое Даниленко кому там отводит ли кого в силу разных причин не вспоминает. Дело в проблеме, которая существует и которую мы никак не хотим обсуждать в спокойной и рассудительной обстановке. зауважив, що вона, звичайно, певною мірою корисна для тих, хто вже знає літературну ситуацію. Я разделяю мнение Александра Стусенко, который в рецензии на упомянутую книгу Даниленко ( Для неофитов эта книга не только ничего не проясняет, но загоняет их в такие трущобы, из которых им самим не выбраться. То есть в данном конкретном случае Даниленко выступает в роли Ивана Сусанина, который завел польское войско в лесные чащи, откуда оно уже не выбралось. Вот о чем я.
Что касается писательских амбиций, то они не всегда является конструктивной основой для творчества. Когда один молодой литератор, выступая на творческих вечерах начале 90-х, не стеснялся говорить, что главным стимулом его творчества выступила зависть: "Посмотрел я, один мой коллега-то пишет, другой – тоже нечто царапает, подумал, а я что – хуже? ! Позже этот литератор, который подавал неплохие надежды, совсем отошел от литературы. Потому зависть может быть первотолчка творчества, но никогда не является основой ее. Основой же всегда была и остается Любовь. Помнишь классическое тютюнникивске: «Нет загадки таланта, есть вечная загадка любви»? А еще нужно не забывать о таких проявлениях писательской амбиции, как нарциссизм и солипсизм. Я знаю многих современных литераторов, которым не становилось силам удержаться на грани между крайним индивидуализмом и его болезненным завершением нарциссизмом.
Например, одна писательница, которая преподает в вузе, своим студентам на полном серьезе говорит следующее: «Видите на площади стоит памятник Пушкину. Вскоре там будет стоять мой памятник. А вы можете и честь видеть меня и слушать мои лекции ».
И таких горе-литераторов, которые являются авторами одной, двух или нескольких книг разного достоинства, но полные своей значимости и весомости в истории литературы (?!), – немало. Скольким молодым людям они задурманилы головы, испортив или искривив читательские вкусы и пристрастия?
Об этом также должен говорить критик. Главной функции критики никто не менял и не возражал, – читать. Критик – Читатель. Пропагандист Слова. Таким он был раньше, таким остается сегодня. Другое дело, что видоизменяется восприятия литературы. Его нужно учитывать, но не злоупотреблять этими изменениями, не превращать себя в Флюгера. А наши литераторы, особенно старшего поколения, таким флюгерами и остаются, как это ни прискорбно констатировать. Некоторые из них и сегодня нуждаются в «руководящей и направляющей роли". «Ты мне покажи, куда я должен идти, а не пиши свои" 99 "строчек?», – Иногда призывает меня один литератор. На что я отвечаю: «Вам уже седьмой десяток, и Вы еще спрашиваете меня, куда Вам идти? В таком случае Вам в роли советчика нужен не я, а Тесленко с его классическим "погоняй в яму!" »
Разговор о литературе. Спокойная, уравновешенная и аргументированный разговор о литературе. О настоящих и искривленные ценности в ней. Вот каким, по моему мнению, является задача критики. А относительно функции – первичной или вторичной есть критика, – дадим себе с этим спокойствие. Задачей искусства является защищать вечные ценности. Литература как составляющая искусства имеет то же призвание. Критика – как необходимая составляющая литературы – делает то же. И поэтому неважно, чем она есть (искусством или слугой искусства), имеет значение, она выполняет свою непосредственную фунции, – защищает вечные ценности; или она помнит о них и не изменяет им. Ведь не секрет, что сегодня отдельных критиков интереснее читать, чем писателей. Лично я всегда люблю перечитывать критические материалы Николая Гумельова, Германа Гессе, Николая Евшана, Ивана Светличного, Юрия Шереха и др. Есть растет и вес стилистического оформления произнесенных соображений. Наконец, она никогда не исчезала. Если об этом забывали критики, сегодня их тоже не помнят.
? Здається мені, вона не дуже вписується у тезу «спокійної, врівноваженої і аргументованої розмова про літературу». Не можу погодитися із закидами на адресу Дмитра Стуса. - А как насчет Твоей статьи о Шевченковской премии и ее лауреатов ( – Начну издалека. Я всегда оставляю за собой право высказываться независимо. Если Ты заметил, мои материалы всегда несли в себе элемент литературного «безумие». Если бы этого не было, никто бы не обращал внимания на какие-то рецензии. Не говорю, что у меня это было сознательным шагом, но всегда стремился, чтобы на мои частные размышления обращалось внимание не только профессиональных литераторов, но и читателей, тех, кого я называю «обычными читателями», и к которым отношу себя.
По материалу о Шевченковскую премию, то мой материал был довольно снисходительным. В «Высоком Замке» Галина Пагутяк написала тогда же гораздо острее материал под названием «Они бы не дали премии и Шевченко».
Об Дмитрия Стуса я не сказал ничего такого, о чем бы ни говорилось в литературных и окололитературный кругах. Е. я обнародовал те мысли, которые часто высказывались за глаза. Единственное, с чем я согласен, и в чем перебрал меру, – это последнее предложение, к которому были претензии и сам Стус. Если бы это помогло, то за это предложение я публично извиняюсь, здесь в пылу написанное я перешел границу. Как правило, я стараюсь избегать оскорблений, чтобы не чипалися к личному, а говорили о самой проблеме.
Хотя это один из моих недостатков: я быстро реагирую, но не всегда стилистически правильно оформляю. Некогда один из литераторов мне об этом говорил: ты еще не успел все хорошо обдумать, а уже написал. Сегодня я почти не позволяю себе такого «кавалерийского» наскока, но в названном Тобой конкретном случае, это, к сожалению, повторилось.
В общем, ты согласишься, что в моих материалах, а их собралось где более 600 (это статьи, рецензии, отзывы, обзоры, интервью и т.д.), я всегда избегал превосходства и грубого поучения. Также избегал образ. Каждую книгу, каждого автора я старался прежде всего понять, и понять образ его мыслей, и направление его хода. От этого я отталкивался, а не от личного понимания, куда надо идти. Я просто дополнял какие соображения, с чем полемизировал, чего не воспринимал, но никогда не абсолютизировал собственных соображений. Когда я уже об этом писал: я не даю готовых ответов, я задаю вопрос, а они не всегда приятны. Но почему-то забывают, что вопросы я задаю не только автору, но и себе.
- Говорят, что критиками становятся те, кому не удалось выбиться в писатели. Недавно Ты расширил поле своей деятельности, взявшись писать эссе. Это отступление от критики в сторону прозы, или Твои эссе можно считать социальной критикой?
Знаешь, меня это уже даже не раздражает, как раньше, эти упреки, что критик – лицо, не состоялась. Откуда мы можем знать, кто прошел и Как? Да, я пробовал себя в прозе. Это не мой пространство. Пока. Мне не интересно придумывать. Мне бы рассказать то, что придумать невозможно, и почему свидетелем был сам или слышал от кого почти фантастическую в своей реальности историю. Я вышел на эссеистику потому только, что уже устал доказывать, что я … не рыжий. Ты хорошо подметил, что мои эссе основном является социальной критикой. Но я их определяю как прозу. Более того, я себя попробовал в переводах – с русского и польского. Это уже не для того, чтобы кому-то доказать. Это такая форма заигрывания с самим собой. Наконец, это конкретное общение с людьми. Почему нам мало того, что делает человек? Этого не могу никак понять. Человек должен всегда быть собой. Должен учиться быть собой. Литература меня раздражает своей искусственностью. Такой себе «карнавал» от литературы, – вся эта беллетристика и виршописання. По крайней мере, большинство.
- Кажется, Драгоманов сформулировал тезис «в Европу через Россию». По твоему мнению, Россия все еще остается для украинском путем в Европу? А может, для нас более актуален лозунг Хвылевого «прочь от Москвы»?
– Давайте, наконец обойдемся без лозунгов. Лозунги – для стада. Для человека – Дорога и Выбор. Я бы хотел, чтобы утвердились в себе, а что поможет в этом утверждении, которое лозунг или призывы, – меня меньше волнует. Я научился выбирать позитив и в российском культурном опыте, и в польском. Это ближайшие соседи, не избавились претензий к нам. Другое дело, что Поляки на государственном уровне декларируют дружбу, а русские до сих пор «играют мускулами». Я хочу иметь хороших соседей (государственных), я хочу спилкуваты с миром, а не только со своим кумом на собственной кухне. Я хочу знать, чем живут люди и как живут. Это нормальная потребность существа социального. Но я хочу также, чтобы услышали меня, а чтобы услышали, я учусь слушать других и учусь думать.
- Николай Евшан писал, что главная обязанность критика – умение читать. Ты, Евгений, называешь себя «обычным читателем». Ты действительно уверен, что человека, который, прочитав книгу, берется в письменной форме дискутировать с автором, можно с чистой совестью назвать обычным читателем?
– Ты хочешь меня подловить, не знаю, на чем. Я не вижу противоречия. Сыграю – не сыграю. Я привлек внимание литераторов. Немножко расшевелил мнение. Не спровоцировал, – один Ивано-Франковский литератор старшего поколения недавно сказал мне: «Я знаю, кто ты. Ты – провокатор! Если говорить правду – провокация, тогда да, я провокатор. Но если меняться самому под влиянием произнесенной тобой правды, – извините, это позиция. Чтение всегда было, есть и останется выбором стойких. Я за то, чтобы человек думала, спорила, а не слепо соглашалась. Не делала себе кумира. Поэтому мой «обычный читатель» – всегда соавтор, по крайней мере – соавтор. Когда литератор это осознает, он перестанет «охотиться за славой», он займется тем, чем и призван заниматься, – расширять пространство света, не испепеляющий и животворящего. Это не пафос, просто ситуация пафосная.
Я не знаю, кто такой «необычный читатель». Может, ты мне подскажешь. Я был и остаюсь преданным обычным читателем литературы.
Твои замечания относительно «обычного читателя» справедливы в форме. Никогда не было и не будет обычного читателя. Обычный читатель не ходит на литературные вечера или встречи, и ничего не читает, кроме какой бульварной газеты (а таковыми у нас фактически есть все). Недавно имел я поездку в села Рожнятивщине – там была заявлена встреча с писателем Степаном Пушиком, – Пушик действительно на Прикарпатье имеет ведомость народную, наверное что последний из поколения литераторов этого края, – но никто из людей не пришел на встречу, кроме председателя сельского совета и директора школы. Потому что люди уставшие и озлобленные после июльского наводнения и не хотят никого слушать, в том числе и Пушика, не говоря уже о каком там критика Барана или другого. Правда, в этой встрече вкралась неточность информационная, потому что люди подумали, что писатель агитировать за власть, а о том, что писатели могут приехать на встречу и говорить о литературе, они просто не знают или забыли. Но сама «идея» обычного читателя – это не только иллюзия моя, это также и вариант программы государственной, если хочешь …
- Судя по Твоих заметок Ты поддерживаешь Петра Сороку в том, что в литературе «грядет эра дневников». Не мог бы ты подробнее разъяснить, на основании чего сформировался этот вывод?
– Мой вывод основывался на читательском равнодушие к беллетристике как таковой. Единственное, что сегодня может хотя бы частично вернуть читателя, – это настоящие живые истории. Их тоже не нужно переоценивать, но пренебрегать этим жанром, как мы это делали на протяжении веков, нельзя. Если мои рассуждения верны, то ближайшие годы перед в литературе вести документальный жанр, по крайней мере до тех пор, пока людям надоест настоящие истории и они вернутся к вымыслу.
- Чей писательский дневник является для Тебя образцом? Что, по твоему мнению, побуждает писателей печатать дневники – невозможность высказать себя другими жанрами?
– Классическим образцом для меня стал дневник Жюля Ренара. Я прочитал дневники многих авторов, с украинским откровенным есть дневник Аркадия Любченко. Лично мне импонирует фактографический дневник, – таков, кстати, дневник Алексея Изарского, вышедший в прошлом году в Украину. Дневники Петра Сороки – это хороший уровень литературы, литературной прозы. Хотя выдавать их каждый год все-таки не стоит. Есть такое понятие, как – «проедается» … Все в меру и потребительскими дозами.
Мне говорилось о акцентирование на жанре. Ведь первые фрагменты я опубликовал еще в 2000-м. А издание «дневниковых заметок» в определенной мере было спонтанным и случайным. Поэтому продолжение его не планирую. По крайней мере лет десять точно. А там поживем-увидим …
Чем жанр дневника хуже другие жанры? Это какой снобизм говорит в тебе и внутренняя пренебрежение. Все жанры хороши, кроме скучного, – так когда-то говорил Пушкин? Об этом и нужно помнить. А не цепляться к жанровых рамок.
 |
И еще один момент нужно не забывать. Открытость дневника обманчива. Поэтому те, которые думают, что я виповив сокровенное, «раскололся» или «обнажился» до непристойности, – ошибаются. Я избавляюсь определенных табу, выжимаю из себя раба, меняюсь сам и обращаю внимание на индивидуальные изменения в каждом человеке. Наконец, я мыслю. А мыслю – значит существую, – так утверждал древний мудрец. Вот зачем мне нужен дневник, а не для того, чтобы вызвать жалость, пренебрежение или сладострастное удовольствие мелочной ненависти-мсти.
- В дневнике Ты пишешь о своей склонности «говорить правду, которая никому не нужна», даже самому Тебе. Одна из Твоих книг (книга эссе) называется «Порнографическая сущность правды». Почему собственно сущность правды – порнографическая?
– Спрашиваешь хорошо, но заметно изменяешь акценты. Своем мировоззренческом принципиальные я не изменяю. Он сформирован давно и не мной. Сенека: «Если можем, то будем говорить смелее, если нет – то откровенно».
Я не претендую на провозглашение абсолютной правды. Кажется, такой еще не родился. Даже правда Христа и Магомета не стала истиной для всех.
Я всегда акцентирую на тех вещах, где могу измениться сам. И меняюсь. Медленно, тяжело, но меняюсь. Вот в чем для меня заключается принцип правды, – произнося его, умей сам меняться. Умей отличать добро от зла и делай свой выбор.
Писатель, который придумывает истории, в главном остается преданным идее правды, которая заключается, по моему убеждению, в умении человека меняться, и меняться к лучшему. Поэтому для писателя, который все это понимает и способен воссоздать художественно, нет противоречия и внутреннего дискомфорта. Он идет своим путем к Истине. Он идет и не боится об этом сказать вслух.
- Ты пишешь об индустриализации литературы, о том, что не готов идти на компромисс, а затем чувствуешь «последним из могикан». Был ли в действительности романтический идеализм в украинской литературе и в чем он выражался?
– Индустриализация – это сведение творчества к механическим процессам. Возведение литературы мыслительной к развлекательной мотыльковых прихоти. Это викинення литературы как одного из важных факторов духовного роста, на общественные и индивидуальные маргинесы. Это обнищание общественное и индивидуальное, неспособность сопротивляться хаосу и Молоху.
Романтический идеализм? Не вникаю в неточность терминологическую, но он всегда существовал и будет существовать на каком этапе творчества. Главное, чтобы писатель, художник вообще, не растерял и не потерял этого чувства. Это умение смотреть открытыми глазами на мир и каждый раз убеждаться, что он – неисчерпаемый и прекрасный …
- Наконец мы добрались до оптимистической ноты! В связи с этим: какими Тебе, Евгений, представляются перспективы украинской литературы и Твои собственные?
– Поскольку это оптимистическая нота, то я во взглядах на перспективы украинской литературы тоже смотрю оптимистично, исходя из замечания Леси Украинской в каком из ее писем: или Иван подметает улицы, или Иван пьет водку, Иван умер, – литература идет себе собственным путем, несмотря на препятствия и разочарования в пути.
Своих потуг (находок и потерь) я не хочу рассматривать в контексте Большого Пути. Я не бравирует, когда повторяю, что я был, есть и остаюсь преданным читателем украинской литературы. И в этом своем убеждении / утверждении есть в равной степени свободным и зависимым, потому что вместе со всеми иду той дорогой, которая ведет нас в поисках Белого Братства (по Гессе).
Беседовал Василий Слапчук