Богдан Пастух
Степан Процюк – автор около полутора десятка книг, лауреат нескольких литературных премий. Начинал с поэтических проб в составе "Новой дегенерации", впоследствии стал соавтором литпроекту "Другая литература". Его прозу или не воспринимают, или зачитываются ею. За критику украинским постсовкового менталитета С. Процюк получил «лавры» бунтаря. Его проза – попытка разорвать истлела занавес псевдопристойности и показать истинное лицо человека.
- Степан, ты начинал с стихотворных форм, впоследствии перешел на прозу, причем этот переход был достаточно ярким. Первый твой роман «Инфекция» до сих пор многие считают лучшим. Что произошло? Почему поэтические жанры перестали быть Тебе интересны?
– Не только начинал, но и жил этими «формами». Некоторые из моих читателей еще подговаривает меня снова вторично, так сказать, начать. А насчет романов, то разные люди считают лучшим мой тот или иной роман. Здесь нет закономерности. «Инфекция», видимо, ближе любящим социальную прозу. Хотя этот роман трудно однозначно назвать социальным.
Собственно, мои развернутые соображения по поводу поэзии вылились в романе «Жертвоприношение». Кроме того, долгое время я писал параллельно поэзию и прозу. Просто почувствовал, что начинаю заниматься определенным поэтическим самопереспивом и не захотел напоминать пластинку, воспроизводящий одно и то же. Кроме того, будучи склонным к разочарованиям и даже кратковременных опустошений, я от чрезмерной любви к поэзии немного надорвался. Я так любил ее, что некоторое время даже начал … ненавидеть, несколько лет после «предательства» не читая стихов. Потом это постепенно прошло. Но уход поэтической практики в моем случае не было конъюнктурой. Или почти не было. Я иначе не мог. Слишком болезненным было непонимание, хотя я бы не хотел изображать из себя какого невидчитаного гуру. Всему свое время.
- Степан, Тебе неоднократно обвиняли в "хождение по кругу». Речь идет об определенных художественные концепты, за рамки которых Ты не выходишь – превалирование невроза, психоделии в текстах становится Твоею визиткой. Последний роман «Разрушение Куклы», напечатанный в «Курьере Кривбасса» (2006), по твоему мнению, не показывает определенную исчерпанность темы?
– Это очень сложный вопрос … Мы все ходим кругом, выполняя часто одно и то же, хотя нам кажется иначе. Прорыв из круга – шаг к внутренней свободе. Я иначе понимаю слово «невроз», полагая, что все люди, извините, понемногу невротиками. Хотя, «врачу, исцелися сам» – возможно, это действует моя функция переноса собственного невротизму на окружающую среду. Однако, согласись, что наше общество трудно назвать здоровым и гармоничным. Мои, видимо, несколько однобокие герои внутренне честными и даже чистыми в своих комплексах и фобиях. Многие узнает в них собственные дисгармонии.
Хотя я хотел бы быть разнообразным и даже освободиться от оков собственного стиля, иногда подавляет меня своей грузом. Роман «Разрушение куклы», конечно, завершил некий знаковый для меня период писания. Сейчас у меня даже есть некоторые … в стол произведения, написанные немного по-другому. Пусть еще полежат, я не тороплюсь. Но проблема наших страхов и потерянности, нашей внутренней несвободы и стереотипного восприятия неисчерпаема. Другое дело, что эта тема может меня интересовать все меньше. Возможно, я немного внутренне изменился. Как знать? По крайней мере, хочется писать прозу без прилагательных, которые всегда несколько «закучерявлюють» текст. Не хочется быть «кудрявыми» литератором! Не держаться за писание прозы любой ценой.
- Степан, ты видишь эволюцию своего «главного» героя?
– В некоторой степени, да. Мой герой стал менее патетическим. Хотя страх перед патетическим является также одним из комплексов современного украинского, да и не только, литературы. Авторы стесняются каких природных проявлений собственного «Я», боясь быть осмеянным. Но кем? За что?
Возможно, мой герой стал еще более уязвимым, чем был, вовсю прячась за маску мудрых словес, богошукань или психологических экспериментов над собой или близкими … Но в таком случае автор его ничему не научил или не научился сам … Однако все же этот герой немного научился существовать в мире, сплетенном из тяжелых, иногда жутких, противоречий.
- Критики Тебя часто отождествляют с центральными героями Твоей прозы. Не чувствуешь от этого чисто человеческого дискомфорта?
– Меня отождествляли с ними всегда. Как сказал кто, «есть проза автобиографична или плохая». Конечно, в авторе есть много от своих героев. Каждый автор, книги которого затрагивают людей, является своеобразным. Иначе он бы занимался чем-то другим, например, варил бы сталь или был бы специалистом по тюльпанознавства. А сколько «своеобразных» не пишет!?
В литературописанни присутствует определенный элемент душевного эксгибиционизма. И как бы часть нынешних писателей не пыталась от этого откреститься, эти оправдания звучат неубедительно. В общем, люди ошибочно считают, что многие их тайн является чем особенным и неповторимым. Извини, но это опять же говорит наш эгоизм! Ну и что из того, что меня будут сравнивать с моими героями? Разве что какой доцент-формалист не даст студенту тему дипломной о моем творчестве? Ну и что? Только студента вред (о таких случаях я знаю).
Моя проза, как и проза моих коллег, не может никого ни вылечить, ни розтлиниты, хотя часто поднимает со дна подсознательные страхи, ибо довольно откровенной. Меня интересуют прежде всего вопрос, а уже потом ответа. Ведь единственно правильных ответов не существует.
Меня может ранить бы умышленно хамство. Но те, кто имеет претензии к моему творчеству, есть все же моими сообщниками, ибо они небезразличны. Считаю, что даже ненависть красивее равнодушия, ведь с ней еще может прорасти любовь …
А дискомфорт испытывает каждый человек почти ежедневно. Важно лишь его соотношение с гармонией и удивлением к миру. Писатель должен быть немного ребенком. Но это уже другая тема.
- Степан, Твоя книга «канатоходцев» (2007) в хорошем смысле поражает, поскольку существенно ощущается уменьшение неврологической дозы. Это концептуальное изменение или случайность, отчасти продиктована жанровым выбором (это сборник эссе)?
– Я могу параллельно работать над текстами разных жанров: романом, эссе или повестью о первой любви для подростков. Хотя все же тяготею к упорядоченности, то есть, мухи – отдельно, котлеты – отдельно. Каждый из нас переживает за день множество впечатлений. В нашем мозге происходит множество химических реакций. Наше подсознательное тиранит нас тоской по невыполнимым. Поэтому можно говорить и об определенной случайность, и о законах жанра.
Очевидно, что в моей прозе читатели с другим опытом и мировосприятием видят и «перебор», по их мнению, и злоупотребление «дозами». Творчество каждого писателя – это прежде всего вопрос доверия читателя к его миру. Это близость психотипов, которая может быть крепче, чем национальный связь или ризностатевисть.
Относительно «канатоходцев», то определенная категория читателей книгу восприняла теплее, чем мои романы. И ничего с этим совета … Я ее тоже написал, и скорее можно говорить о разных грани авторского «я».
- В «канатоходца» Ты пробуешь художественно смоделировать тип человека помеживья, тип человека-правды, здесь слышатся отчетливые аллюзии с философией Ницше, кроме того, присутствует критика гиперреальности, является попытка показать в современном обществе тотальную симуляцию, ощущается жажда подлинности. Что для Тебя лично есть подлинность?
– Мне важна отсутствие фальши и имитаций: в отношениях с литературой, людьми. Слово «подлинность» слишком абстрактное. Наше общество с его тотемом денежной банкноты опустошает наши души. Кроме того, любая идея, если она воспринимается фанатично, становится пародией. Тот же Ницше, насколько я знаю его биографию, довел себя до мизантропии и одичания, заплатив слишком высокую цену за свои поэтизированное философские формулы. Я постоянно пытаюсь искать золотого сечения: между отчаянием и возможностью счастью, между гедонизмом и аскезой, между одержимой любовью и ненавистью. Даже в последний есть своя мрачная красота … Так и книгу эссеистики назвал «канатоходцы». Кстати, еще в этом году в издательстве «Грани-Т» должна выйти моя следующая книга эссеистики – «Анализ крови».
Такие поиски часто рискованные, по крайней мере, для меня лично. Но без них моя жизнь была бы пустой и серым. Самое страшное, что может случиться с человеком, – это часто не осознанное ней проживания пустого жизни, существования, не освещенного поиском и любовью. А наше общество всячески способствует этой деструктивной нелюбви. Но так называемые «проклятые вопросы», которых я никогда не избегаю, также могут обессиливать и опустошать. Это слишком тонкий механизм, эта холодная и одновременно очень теплая и светлая звезда золотого сечения. У каждого свой цвет подлинности.
- Степан, известно, что «Тотем» переведено на азербайджанский язык? Кому принадлежит идея перевода? Почему именно на этом языке?
– Мой друг, писатель Сергей Грабарь, ознакомил с текстом этого романа бакинского писателя и переводчика Эльчина Искендерзаде. Эльчин роман понравился, он работал над ним около полугода. Затем «Тотем» вышел в бакинском издательстве «Вектор». Насколько я знаю, в Азербайджане произведение получило новых сторонников. При встрече со мной Эльчин говорил, что хотел бы видеть «Тотем» переведенным большинством европейских языков, так как его содержание близок людям разных национальностей.
Переводы «Тотема» продолжаются. Относительно языка, то при всем уважении к польских и немецких переводов, стало традицией для определенного круга книг моих коллег, наша современная литература заслуживает переводы на все языки мира.
- Степан, какова причина того, что роман «Разрушение куклы» не изданы отдельной книгой? У Тебя есть предубеждения относительно этого текста, или, возможно Ты его дорабатывает?
– Я считаю «Разрушение куклы» пока своим удачным романом. Его история издания странная. Я не хочу сейчас называть конкретные издательства, но в одном из них роман назвали «чернушным» (уровень литературного подготовки многих наших работников издательств, простите, слишком невысокий), в другом предложили очень невыгодные условия, и я отказался сам, в третьем меня не устраивала лицо издателя и периферийности его издательского бренда. Видишь, какой я «капризный» …
Сейчас роман лежит. Писал его два года. Я совсем не волнуюсь, потому что уверен, что появится человек, с которым я дойду к компромиссу, в том числе и с гонораром. А то некоторые издатели хотят скупать писательские произведения за бесценок, пользуясь то кризисом, то еще какой холера … Большинство коллег меня на этот счет, думаю, поддержит.
Как ты, Богдан, понимаешь, предубеждений к этому тексту у меня нет. Те люди, которые читали его, наговорили мне копну похвал. Хотя, с другой стороны, у меня всегда есть всего претензий к собственной прозы. Мне многое хочется усовершенствовать или изменить. Когда вижу свои книги в переплетах, часто хочется что-то переписать, удалить, подправить, то есть во мне актуализируется самоцензор. Но изданные книги отчуждаются от автора, ускользая из-под его тоталитарного влияния над ними в процессе написания.
- После чтения Твоих текстов, всегда чувствуется внутренняя усталость, ощущение, что мир намного сложнее, чем обычные жизненные схемы. Это не недостаток – такая своеобразная качество. Если устает читатель, можно представить, что чувствует автор, пропуская через себя «картину романного жизни». Бальзак «Человеческую комедию» написал, выпив 50000 чашек кофе. Тебе стимулируешь себя?
– Я не употребляю ни алкоголя (около полутора лет), ни наркотиков, ни психотропов (хотя читатели «Тотема» не раз спрашивали, или практикую транквилизаторы). Более-менее регулярно занимаюсь бегом на средние дистанции, то есть пять-восемь километров. Но по кофе, то … я кофеман. Когда пишу, не представляю себя без кофеина.
Также несколько лет длится моя борьба с никотином. И тут я часто испытываю поражения. Уже было так, что несколько раз не курил несколько месяцев, не говоря о меньших сроках. Потом срывался. Никотин помогает писать? Это, скорее всего, моя стойкая иллюзия, ведь читал книгу Карра «Легкий способ бросить курить», но … Словом, в периоды курения, которые чередуются с периодами никотиннои абстиненции, я выкуриваю за день несколько сигарет. Сейчас как раз такой период …
Хотя я хорошо знаю, что значит употреблять алкоголь. Этот опыт у меня уже был, и я бы не хотел к нему возвращаться.
- Степан, кроме занятий литературой, Ты еще профессиональный филолог. В Твоих текстах часто встречаются реминисценции из жизни известных литературных персон: Винниченко, Стефаника, Черемшины и др. Таким образом, текст приобретает признаки филологичности, но вместе с тем канонизированы фигуры приближаются к читателю, «розпостаментовуються», подаются в таких жизненных ситуациях, которые мы видим здесь, у себя. В данном случае Твое филологическое «Я» не конфликтует с писательским?
– Реминисценций из Черемшины не помню, но Тебе виднее. Я преподаю украинскую литературу в Прикарпатском университете и, надеюсь, что до такого своеобразного преподавателя уже привыкли. Я же стараюсь быть белым и пушистым, особенно со студентами. Нередко мне это удается. Некоторая часть их даже доверяет мне свои непростые жизненные коллизии, зная, что не подставлю, не видмахнуся от их проблем, а может, что-то полезное и посоветую. Не забудь, что когда я хотел быть врачом. Излечивая души других, мы лечим себя.
Мое филологическое «я» наоборот усиливается писательским, и я могу видеть в жизни писателей, что не замечает или на что мало обращают внимание литературоведы.
- Степан, ты пишешь и детскую прозу. Трудно переходить в режим написания этой литературы?
– Мне не трудно. Кроме того, это проза для подростков. Упоминавшееся уже «Грани-Т» издало мою трилогию о первой любви с легкой руки моего друга Ивана Андрусяка. Мне приятно, что юные читатели, особенно девочки, иногда подходят ко мне и говорят, что я написал о них. Здесь, кстати, было тоже много скепсиса перед выходом книг, мол, разве может Процюк написать нечто «светлое»? Для меня не существует категорий светлого или темного, оптимистического или пессимистического! Это лишь разные состояния человеческого сознания.
И если я хочу написать панорамную книгу жизни современного человека – извини за такую гигантоманией – то не могу обходить никаких цветов или состояний. Я вообще хотел бы чувствовать изнутри жизнь каждого человека, в том числе и Твое, Богдан. И тогда у меня неизбежно должна быть читатель разного возраста, иначе мои заявления видгонитимуть душком невкусной претенциозности. Писатель всегда пишет одну книгу, сколько бы их не было количественно. Наконец, количество не имеет никакого значения …
- Недавно на творческом вечере, во Львове, Ты говорил об идее написания жизнеописания Василия Стефаника. Почему Тебя «соблазняет» именно эта фигура?
– Во-первых, меня подговаривают к этому некоторые мои друзья. Например, Евгений Баран считает, что именно мне (он имеет в виду некоторые особенности моей психики или мировосприятия) надо написать беллетризованных роман о Стефаника. Об этом говорилось и в разговоре с одним киевским издателем. Я писал о детстве Стефаника, Винниченко, Тесленко, Юнга и Ники Турбиной в книге из серии «Жизнь замечательных детей». Так что начало есть. Стефаник мне внутренне близок. Почему? Это уже другая беседа …
Меня не пугает работа над этим романом. Важен лишь, так сказать, техническая сторона дела. Мне кажется, что я хорошо понимаю психику этого писателя. Хотя возникает немало вопросов, на которые я бы пытался дать свои версии ответов, понимая, что мое восприятие Стефаника понравилось бы далеко не всем. Но мне не привыкать к контроверс.
Расспрашивал Богдан Пастух