Андрей Любка
В конце лета этого года в Черновцах (издательство «Книги-XXI») вышла в свет книга, которая не собрала ни волны рецензий, не получила премий или наград, не стала бестселлером. Оно и неудивительно: такая же судьба постигла эту книгу и в других странах Европы, в Италии она десятилетиями «не замечалось», хотя автор и жил здесь с 1955 года вплоть до смерти, во Франции книга шла к читателю тридцать пять лет, несмотря на покровительство самого Альбера Камю. Только в Англии она получила кое-какой огласку, преимущественно благоприятный, и была издана еще в далеком 1951 году.
Речь идет о романе «Другой мир. Советские записки »Густава Герлинга-Грудзинский, польского узника советских лагерей. Написанный на протяжении 1949-1950 годов, этот роман долго пробивал себе дорогу к общественному мнению, к взвешенному чтения а также изучение, что становится совершенно ясно, что к Украине он «попал» через шестьдесят лет после написания – в 2010-м. Надеемся, нарядное издание, прекрасный перевод Олеся Герасима, блестящая и вместительная предисловие Александра Бойченко и, несомненно, достоин внимания и актуальный до сих пор текст Герлинга-Грудзинский приведут к тому, что книга таки найдет своего читателя в Украину. Ведь, как замечает Александр Бойченко в предисловии к роману, «… в начале 1966 года Иван Кошеливец как тогдашний главный редактор« Современности »обратился в Maisons-Laffitte за советом, кого из польских писателей следовало бы перевести украинскую прежде. Гедройц назвал три имени: Марек Хласко, Витольд Гомбрович, Густав Герлинг-Грудзинский ». Как видим, очередь последнего наступила только сейчас.
Густав Герлинг-Грудзинский (1919-2000) является выдающимся польским прозаиком, литературным критиком, эссеистом, представителем польской эмиграционной литературы (после освобождения из советских лагерей и до самой смерти жил за рубежом, последние десятилетия – в Неаполе). Именно благодаря «Другому миру» для наших соседей Грудзинский является не только важным писателем, но и незаурядным моральным авторитетом. Что же такого есть в этом «Другом мире», который нужно ценить и переводить на другие языки даже через шестьдесят лет?
Обо всем – по порядку. Итак, «Другой мир. Советские записки »не имеет авторского жанрового определения, однако абсолютное большинство исследователей склонны считать этот текст автобиографическим романом. События, описанные в книге, настолько отвратительны и невероятные, что неопытный с советским жизнью читатель, подозреваю, вполне мог бы воспринять этот текст по выдумку! Однако написан он блестяще и до мельчайших деталей правдоподобно. Бертран Рассел, который по «горячим следам» писал предисловие к первому (английского) издания книги, заметил: «Из многих читаемых мной книг на тему того, что пришлось пережить жертвам советских тюрем и лагерей,« Другой мир »Густава Герлинга -Грудзинский произвел на меня впечатление и есть лучшее написанным. Ему присуща редкая сила простого и живого описания, а правдивость одного из его мест невозможно поставить под сомнение ».
Вернемся к сюжету. В «Другом мире» автор от первого лица рассказывает о своих злоключениях в советских лагерях. После захвата Польши в сентябре 1939 года автор оказывается во Львове, а оттуда, в марте 40-го, пробует сбежать через Гродно на Запад, но его ловят энкаведисты и он оказывается в тюрьме Витебска. Далее – этапом через всю Россию – попадает в лагерь труда (концлагеря) в окрестностях дальнего Ерцева Архангельской области. Там перед нами разворачивается наиболее жуткая часть романа: молодой лирический герой попадает в условия невыносимого холода, голода и работы, которая превышает человеческие возможности. Но не это самое страшное. Именно в Ерцеви (а стоит добавить, что там была разветвленная сеть из десяти лагерей, и этот был далеко не худшим, о чем пишет и сам Густав) молодая 21-летняя человек сталкивается с таким, что можно представить себе только в аду: пыткам, коварством, доносами, человеческой низостью и доведенной до уровня тваринности психикой, которая толкает «человеческих существ» на агрессию, отъема последнего пит, изнасилования и убийства под покровом ночи или на лесоповале.
В Ерцеви главный герой находится в начале 1942 года, а после подписания договора «Сикорского-Майского», провозглашавший поляков союзниками в борьбе с Германией, объявляет голодовку и – рискуя собственной жизнью – за полного истощения и «морге» добивается своей амнистии и через месяц пробирается через всю Россию к месту формирования польских дивизий, где снова становится солдатом и отправляется на Ближневосточный фронт, участвуя, в частности, и в легендарной для поляков битве под Монте-Кассино. Вот и весь сюжет 300-страничной книги, полной ужаса, отчаяния и страдания.
Как и все «политические заключенные», интеллигенты, которые прошли через нацистские или советские лагеря, Густав Герлинг-Грудзинский прежде всего в своих воспоминаниях фиксирует именно психические страдания, прописывая голод и физические нагрузки как фон, как средство власти сломать человека, подчинить себе ее психику и мысли. Автор приходит закономерному выводу, что в СССР так называемая «исправительная система» создана вовсе не для того, чтобы «исправить человека», а прежде всего, – поставить ее на колени и выжать как можно больше труда и пользы. На каком этапе лирический герой четко понимает, что ни Системе, ни ему самому уже не требуется его освобождение, потому лагерная администрация ждет от него только результатов работы, а он сам – только смерти, даже через самоубийство.
И здесь автор вплетает свой рассказ в более широкий контекст – и не только надлитературно-национальный, но и исторический. Эпиграфом к роману есть слова столь любимого нынешним министром образования Достоевского, с его «Записок из Метвого дома», в которых русский классик также описывает каторгу, лишения и нижний предел, к которой может упасть затравленная и измученный человек. Собственно, и подзаголовок Грудзинский «Советские записки», и название одного из разделов романа поляка "Записки из Мертвого дома», в котором узник от знакомой в лагере получает к прочтению именно эту книгу Достоевского, является нескрываемым намеком, итог которой дает и сам Густав: «… что вся Россия всегда была и сегодня есть мертвым домом, что время остановилось между каторгой Достоевского и нашими собственными мучениями». Сквозь призму собственного горького опыта, через наблюдение и сопоставление фактов (включая и литературных) Грудзинский удается выкарабкаться из тины собственных страданий и эгоистичного голода и увидеть в своей жизни, в жизни своей лисоповальнои бригады, жизни людей с морге, тела которых гниют от цинги и пухнут от голода, – пример жизни Человека как таковой, Человека униженной и униженной, перелидуванои и на границе со смертью, и, главное, Человека, которого не всегда, но все же удается сохранить в себе крупицу человечности; именно благодаря этому «Другой мир» Густава Герлинга-Грудзинский поднимает его до уровня одного из крупнейших европейских гуманистов ХХ века.
Ключом к названию – «Другой мир» – есть всю жизнь Густава Герлинга-Грудзинский, который после ночного кошмара Ерцева, после ужасов войны не только нашел в себе силы жить дальше, но и восстановил свою веру в человека и мир, начал заниматься литературой и был одним из самых беспощадных критиков СССР до последних минут своей жизни. Словом, «Другой мир», эта магическая формула, дала возможность автору вырваться из плена собственных воспоминаний и часто даже отвращения к самому себе, ведь жизнь в лагере не было легким и время от времени таки приходилось идти на не очень приятный компромисс с совестью; Густав смог вытеснить его из себя и поверить, что человек может быть лучше, вот только не надо ее девать в нечеловеческие условия. В этом заключении Грудзинский почти идентичен с другим большим интеллектуалом Центральной Европы, Милан Кундера. Ведь именно Кундера писал о феномене так называемых «дорог в тумане», чем пытался объяснить, что нельзя критиковать людей за их прошлые поступки, не живя в тех же условиях. Иными словами, сейчас каждый из нас видит прошлое других (даже исторических фигур) как прямую дорогу, а для них самих эта дорога была «дорогой в тумане», когда определиться, где правильное направление, можно было только интуитивно, наугад. Веду к тому, что Грудзинский вывел для себя универсальную формулу, которая помогла ему жить после освобождения: то, что было в лагерях – это не жизнь, это Другой мир: нельзя судить человека с позиции нормального существования, за поступки, которые она сделала в состоянии почти животной сознания. И еще одно, важнейшая, – прощать Режима за преступление против человека нельзя, это может повториться.
Обложив себя таким нехитрым стеной из защитных взглядов, Густав смог не только выжить, но и подарить человечеству свои произведения. Еще одной примечательной деталью романа «Другой мир» является нескрываемое лиризм повествования, который так контрастирует с описываемыми событиями и фактами, невольно становится жутко. Например, на одной странице оперная певица из Москвы Таня «идет по рукам ỳрок», а уже через несколько – автор вскользь замечает, что «… глубокий сон погрузил меня в лихорадочную бред и воспоминания, как в копну пахучего сена» или вспоминает о цветочное плетение льда на оконном стекле, хотя рядом лежат трупы. Такая эмоциональная полифония не призвана поразить читателя, она только подтверждает, что в самых нестерпимых условиях человек ищет все же чего-то прекрасного и светлого, что именно это помогает ей крепиться духовно.
В первой и пока единственной рецензии на «Другой мир» – «Этика для людей и зверей» Андрей Издрык справедливо замечает, что эта книга вышла очень вовремя. Вот несколько аргументов в пользу сказанного.
1. Свежий (для украинском) взгляд на проблему советских лагерей и преступлений, совершенных в них, актуален тогда, когда ведутся отчаянные и бессмысленные попытки реанимировать и отбелить Империю Инквизиции, которой был СССР.
2. Взгляд иностранца, хотя и бегло, но позволяет нам дополнить мозаичную картину ужасного состояния украинском, в том числе «политических» заключенных советских лагерей, а следовательно – узнать больше о собственной истории.
3. Пример «Другого мира», который по своей сути является детальным и четким «вскрытием ада» ГУЛАГа и СССР, пример книги, которая долго искала свой путь к читателю и встретила немалый сопротивление на Западе, позволит несколько уменьшить наш вековечный «плач Ярославны» по поводу того , что никто нами и нашими бедами никто не интересуется. Как видим – не интересуются и бедами «успешных» наций, «левые интеллектуалы Европы» в течение десятков лет блудливо примружувалы глаза на вопиющие преступления (об этом упоминает в предисловии Александр Бойченко), пока речь идет об улаживании различных нефтегазовых дел или других пактов Молотова-Риббентропа .
4. Искренность, непосредственность автора, отсутствие пафоса и самокритичность выгодно поднимают планку и для украинской мемуаристики и автобиографических произведений.
5. Наконец, появление хорошего художественного текста, блестяще переведенного, скрупулезно вычитанного, хорошо выданного и доступного по цене – сам по себе уже плюс.